Отряд зародышей

На ней разодрали платье и, скорее всего, изнасиловали. Сколько их было и что именно они с ней делали, я даже боялся представить. Её неслышимый ухом крик колокольным звоном бился у меня в голове. После того, как они насытились, ей ножом вспороли живот от самого паха до груди, перерезали горло и выкололи глаза. Линика была на седьмом месяце беременности. И сейчас то, что она так долго носила под сердцем, было вырвано из её чрева и кровавым куском лежало на полу, раздавленное горским каблуком. Этого я уже выдержать не мог.

Едва сдерживая подступающие позывы рвоты, я поспешно выскочил во двор. Следом за мной вылетели и все остальные. Цыган был бледен, нервно дёргал щекой, руки его тряслись. Циркач кинулся к стоявшей у стены кадке с водой и опустил туда голову, стараясь хоть немного прийти в себя. Дворянчика рвало. Стоя у забора, он выворачивал наизнанку всё, что со вчерашнего вечера скопилось в его желудке.

Немного отдышавшись, я тоже подошёл к кадке и умылся. Потом подобрал с земли валявшийся неподалёку деревянный ковшик, напился сам, зачерпнул ещё воды и подал Циркачу.

— Отнеси ему, — я показал глазами на всё ещё блюющего Дворянчика.

Циркач взял ковшик и направился к молодому графу.

— Не получилось у тебя род свой продолжить, Одуванчик, — тихо и тоскливо сказал я, припомнив наш с ним разговор почти годовой давности.

Пока мы приходили в себя, к дому подошли староста, Степняк и ещё кое-кто из поселковых мужиков. Постепенно собрался и весь наш отряд.

Зайдя в дом, Будир пробыл там не долго. Через пару минут вновь показавшись в дверях, он огляделся по сторонам и, заметив меня, направился в мою сторону.

— Слушай, сержант, — сказал он глухим голосом, подойдя поближе, — не нужно вам тут долее оставаться. Возвращайтесь к себе на пост. А погибших мы сами к погребению приготовим. Хоронить завтра будем. Тогда и приедете.

— Хорошо, — с натугой произнёс я, проводя по лицу рукой и снимая нервное напряжение, — пусть так и будет. Только одно меня беспокоит, Будир. Не все они здесь...

— Ты о чём? — воззрился на меня староста.

— Мои по следам прошли. Горцев на посёлок только часть набежала. А другие к ущелью направились, к выходу в долину. К чему бы это, а? Ты как думаешь?

— Вот как? — помрачнел Будир, — Стало быть, новый набег ждать надобно? Когда те, другие, в обратку пойдут?

— Может быть, — согласился я, — но я о другом думаю. Зачем они вообще туда пошли?

— А тебя, сержант, не удивляет, что они вообще сейчас набежали? — к нам подошёл Гролон в сопровождении обоих своих сыновей, — раньше ведь они по весне в набег не ходили. Знают, что здесь брать нечего. От прошлогоднего урожая крохи остались...

— И это тоже, — кивнул я, — но всё же для меня гораздо важнее именно первый вопрос.

— Ладно, сержант, — подвёл черту староста, — отправляйтесь пока к себе. А там поглядим, от чего вдруг горцы себя так вести начали.

Я уже было направился к своему коню, но на полпути остановился и повернулся к старосте:

— Слушай, Будир, у Линики мальчонка был. Пяти лет. Его в доме не нашли. Может, в окно выскочил...

— Я понял, — кивнул тот, — не беспокойся. Мы его найдём и позаботимся.

— Спасибо. Мы уедем. Но сначала, — я очень не хорошо усмехнулся, — сначала тут кое-что закончить надобно, — я вскочил в седло и махнул своим рукой, — поехали...

Примчавшись обратно на площадь, я подъехал к пленным, тесной кучкой сидевшим на земле в окружении караула из местных мужиков. Спрыгнув с коня, я спросил:

— Кто по-нашему понимает?

В ответ, как водится, тишина. Ну, хорошо... Приглядевшись к ним повнимательнее, я вытянул из толпы одного горца, что постарше.

— Знаешь наш язык?

Молчит, глаза отводит. Но голова дёрнулась. Значит — понимает. Признаваться только не хочет.

Достав нож, я приложил его лезвием к горлу своего "собеседника".

— Чего молчим? Вопрос не понятен? Повторить?

— Не надо, — судорожно сглотнув, прохрипел с заметным акцентом горец, — я понимаю...

Уже усвоили, стервецы, что мне каждый раз посланник в их аилы требуется. Чтоб рассказал, что тут и как было.

— Вы чего припёрлись? — спросил я, — Чего дома не сиделось? На что надеялись? И куда остальные пошли? Зачем?

Горец мрачно посмотрел на меня и вдруг зло усмехнулся:

— А ты, сержант, не радуйся, что над нами сегодня верх одержали. Завтра вам всем конец настанет. За нас отомстят.

— Может быть, — согласился я и ткнул пальцем в толпу пленных, — только вот они об этом никогда не узнают. Да и тебе это радости не добавит. Вы пришли сюда грабить и убивать. Ну, так получите же то, что заслужили. Тебя я оставлю в живых. И ты пойдёшь завтра к своим и расскажешь о том, что сейчас увидишь. А теперь стой и смотри!

Я повернулся к нему спиной и подошёл к ближайшему горцу.

— Встань!

Тот поднял на меня глаза, но даже не шевельнулся. Похоже, он даже не понял, что я сказал. Взяв его за отворот шерстяной куртки, я приставил кончик ножа к его шее и, надавливая снизу вверх, заставил подняться. Заглянув мне в глаза он, видимо, понял, что его ждёт и попытался шарахнуться в сторону. Не тут-то было. Отведя кулак с зажатым в нём ножом назад, я одним коротким движением вогнал клинок горцу в самый низ живота и резко, полукругом, рванул руку к верху. Внутренности вывалились наружу, распространяя тошнотворное зловоние, смешанное со сладковатым запахом крови. Отшвырнув в сторону визжащего от боли мерзавца, я обернулся к своему отряду.

— Начинайте! — и нанёс следующий удар. Перед глазами моими стояли картины растерзанных трупов Одуванчика и Линики, падающего с крыши мёртвого Полоза, убитые женщины и дети на улицах и во дворах посёлка...

Зелёный первым поднял свой лук, наложил стрелу и замерев на мгновение, выстрелил. Наконечник с хрустом выбил зубы сидящего напротив горца и с хлюпким чваканьем высунулся из-под его затылка. Качнувшись, мычащий предсмертным воем подстреленный завалился на спину.

Недобро ухмыльнувшись, Цыган коротким движением послал метательный нож в горло одному из горцев и, на ходу вытягивая меч из ножен, соскользнул с седла.

Грызун резал направо и налево, зажав в каждой руке по кинжалу, громко матерясь и плюясь в окровавленные лица.

Степняк, не обращая внимания на полученную рану, выхватил из рук какого-то поселкового мужика секиру и рубил ею каждого горца, попадавшегося ему на пути.

Остальные молча секли их мечами.

Пленные попытались было кинуться от нас врассыпную, но были остановлены мужиками, сдвинувшими свои щиты сплошным забором и выставившими перед собой копья.

Когда всё было кончено, я подошёл к тому горцу, которого вытянул из толпы в самом начале. Единственному, оставшемуся в живых.

— Ты всё видел?

Он с ненавистью взглянул на меня и промолчал.

— Очень хорошо, — кивнул я.

По моей команде каждую его руку перетянули верёвками чуть пониже локтя, чтоб перекрыть доступ крови, и привязали их к большой колоде.

— А теперь слушай меня, — взяв его за бороду, я потянул её к верху, — сейчас я оставлю тебе только то, что необходимо для выполнения моего поручения. Один глаз, чтоб ты мог видеть дорогу, — и я полоснул ему ножом по правому глазу. Горец взвыл.

— Уши тоже тебе больше не нужны, — продолжал я между тем. И двумя быстрыми движениями отхватил ему оба уха.

— Будь ты проклят! — заорал искалеченный горец, непрестанно воя от боли и ярости.

— Ты даже не представляешь, сколько раз в своей жизни я слышал эти слова, — усмехнулся я прямо ему в лицо и взял в руки топор, — и руки тебе теперь тоже не понадобятся, — сказал я и поднял топор.

— Нет! — дико заорал он.

Два удара топором и горящий факел, прижатый к кровоточащим обрубкам рук, чтоб остановить бегущую кровь, лишили его сознания.

— Пусть тут полежит до завтра, — сказал я подошедшему старосте и отбросил топор в сторону, — завтра отправите его к соплеменникам...

Подойдя к своему коню, я взгромоздился в седло и, ни слова ни говоря, направился к выезду из посёлка. Опустошение и полная апатия овладели мной. Ничего не хотелось делать, не было желания с кем-либо говорить. Было противно. И очень хотелось крепко помыть руки...

Так мы и ехали какое-то время по дороге к своему посту.

Примерно на полпути меня догнал Степняк. Проехав молча рядом минут пять, он осторожно окликнул меня.

— Господин сержант...

— Чего тебе?

— Разрешите обратиться?..

— Да говори уж...

— Я вот тут чего подумал, — нерешительно начал он, — на счёт того, как мы с горцами-то пленными...

— Ну?..

— Оно, конечно, понятно, что в запале все мы были и в гневе большом... А только, думается мне, не следовало нам с ними так-то... А, господин сержант?..

Я придержал коня и, дождавшись, когда весь отряд соберётся вокруг меня, спросил:

— Кто ещё так думает?

— Вообще-то, мне кажется, что Степняк в чём-то прав, — осторожно подал голос Дворянчик, — всё же они были пленные...

— Верно, господин сержант, — не поднимая глаз, отметил Зелёный, — не стоило этого делать, не по-человечески как-то...

— На душе муторно, — нехотя признал Грызун.

— Ну, что ж, — я обвёл их всех глазами, — вы только что приняли ещё одно верное и очень важное в вашей жизни решение. Такого и в самом деле делать не следует. Но сколько бы я вам не говорил это, вы бы ничего не поняли. Зато теперь, пройдя через такую кровь, вы отлично знаете, какая пакость будет у вас на душе, если кто-либо попытается заставить вас сотворить подобное. Запомните это на всю жизнь! А теперь — марш на пост! Служба наша ещё не окончена!

Спустя ещё полчаса бешеной скачки в лучах заходящего солнца, мы прибыли к своей, ставшей за этот год уже почти родной, казарме.

Дзюсай с нами не поехал. Остался в посёлке помогать местному священнику отправлять в последний путь погибших. Он хоть и другой веры, и обычаи у него другие, а всё ж таки тоже — священник. Правда, после того, что я в сегодняшнем бою видел, ему скорее пристало воинский мундир носить, чем одежды монастырские.

На посту мы находились в самом мрачном расположении духа. И раны, полученные бою некоторыми из моих бойцов, играли в этом самую последнюю роль. Гораздо хуже было то, что мы потеряли двух своих товарищей. Конечно же, любой из нас понимал, что это может случиться с каждым. Однажды ты ввяжешься в бой, из которого уже не выйдешь. Но глубоко в душе каждый надеялся и верил, что этого не случится, что — не с ним и не в этот раз... И тем хуже было осознать то, что в этот раз — действительно не ты. Но смерть не обошла стороной. Она задела не тебя — твоего товарища. Того, с кем рядом ты ещё вчера сидел за одним столом и ел один кусок хлеба. А позавчера ты сменил его на посту, и вы вместе смеялись над очередной его шуткой. А два дня назад он помогал тебе колоть дрова для очага... И так до бесконечности. Каждый из нас вспоминал какие-то моменты из жизни и общения с Одуванчиком либо с Полозом. Одуванчик был при жизни прост, немного застенчив, доверчив и заботлив по отношению к своим товарищам. Всегда старался сделать что-нибудь полезное и приятное для каждого члена отряда. А вот в своём последнем бою проявил твёрдость и мужество, силу духа и стойкость, достойные настоящего мужчины. Не смотря на то, что ему всего-то и было от роду немногим больше двадцати лет...

Полоз тоже был молод, мечтателен, очень подвижен и сметлив. И при этом как-то незаметен в обычной жизни. Вдвоём с Зелёным они представляли собой прекрасную пару разведчиков и следопытов. И вот теперь одного из этой пары не стало...

Умывшись и немного придя в себя, я начал налаживать службу на посту. И первое, что я решил, выразилось в общем сборе всего отряда. Построив их в одну линию, я вышел вперёд и сказал:

— Сегодня вы прошли последнюю проверку. И с сегодняшнего дня я вправе считать вас воинами, способными защитить не только своё доброе имя, но и честь короля. Сегодня вы стали настоящими боевыми псами! Поздравляю вас и возвращаю вам ваши имена. У меня всё... разойдись! Циркач! Тьфу, зараза... рядовой Громаш! Заступаешь до вечера на смотровую площадку.

— Есть! — как-то не очень уверенно ответил тот и направился к подъёму на площадку.

Вечером на площадку заступает... э-мм... слышь, Цыган, тебя хоть как звать-то?

— Рейкар, — нехотя ответил тот, не глядя в глаза.

— Ну, вот, — кивнул я, — рядовой Рейкар.

— Есть, — буркнул тот и направился к казарме, осторожно придерживая подстреленную руку.

Остальные тоже выглядели несколько ошарашенными и не спешили расходиться. Я же, раздав распоряжения, направился к себе в комнатку составлять отчёт о событиях прошедшего утра.

Над отчётом я просидел до обеда и практически его закончил, когда в дверь раздался торопливый стук. На моё разрешение войти дверь распахнулась и в проёме нарисовалась встревоженная морда нашего кузнеца.

— Господин сержант, там Циркач... то есть... это... Громаш, вас на площадку вызывает!

— Что там у него ещё стряслось? — пробурчал я.

— Не могу знать, господин сержант, — сообщил тот, вытягиваясь в струнку и вскидывая руку в воинском приветствии.

— Ладно, вольно, — махнул я рукой, проходя мимо и невольно удивляясь столь явному проявлению служебного рвения.

Поднявшись на площадку, подошёл к стоящему у деревянной ограды Громашу.

— Ну, что тут у тебя? Докладывай.

— Смотрите сами, господин сержант, — ответил он, показывая рукой вдаль.

Глянув в том же направлении, я невольно присвистнул и тихо выругался. На противоположном склоне ущелья, отделявшего нас от горских земель, собиралось огромное войско. Уже подошедшие передовые отряды разбивали лагерь. Следом подходили другие, тут же занимавшие отведённое им место и начиная ставить палатки и разводить костры. Склон был далеко от нас, ущелье это достаточно широкое, и потому всех деталей было не разглядеть. Но по количеству войск, по слаженности действий отдельных отрядов и по порядку и дисциплине, заметным даже на таком расстоянии сразу же становилось понятно, что это не горцы. А увидев появившиеся из-за соседнего хребта конские упряжки, тянувшие лёгкие полевые пушки, я окончательно уверился в своём мнении: война началась.

— Ну, вот и дождались, — хриплым от волнения голосом произнёс я, — появились...

— Кто это, господин сержант?

— Это? Это, брат, война... Однако, думаю — скорее всего сегодня они уже дальше не пойдут. Будут ждать подхода всех остальных отрядов. Чтоб выступить завтра с утра, за день пройти ущелье, подняться на перевал и выйти на плато... Теперь понятно, почему горцы пошли в ущелье. Их задача — перекрыть выход с плато в долину. Чтоб раньше времени в королевстве не стало известно о том, что враг уже здесь. Умно придумано! И если б не жадность горская, так бы оно и случилось.

— Но ведь они всё равно выход перекрыли, — возразил солдат.

— Да, — согласился я, — только теперь в долину через ущелье пойдёт не один наш десяток, а весь посёлок. Будем все вместе пробиваться. Глядишь, кому-нибудь и удастся вырваться и добраться до города с вестью. А из посёлка жителям всё одно уходить надобно. Порежут их тут горцы... Ладно, ты гляди тут. Если что — шумни. А я вниз пойду. Завтра утром уходить будем. Надо подготовиться.