— Товарищ лейтенант, — ну разрешите пройти с вами, от своих отстал, — ною я и делаю несчастную рожу.
— Пшел я сказал! Бог подаст! — рявкает офицер и, гремя сапогами, команда, направляется в сторону базы.
— Вот гад,— в сердцах сплевываю я, и ищу новых спутников.
И они появляются, в лице вываливающей из дверей, очередной команды. Судя по виду — все моряки навьючены вещмешками, чемоданами и другой "хурдой", их лодка уходит в ремонт или на другую базу. Их сопровождает пожилой благодушный мичман, и я, поддернув на плече свой чемодан, беспрепятственно пристраиваюсь сзади.
— Че, хочешь с нами, проскочить? — косится на меня пыхтящий рядом морячок.
— Ага, от своих отстал, — киваю я.
— Бывает, — следует ответ, и мы начинаем спускаться с сопки.
У открытых ворот КПП запарка. На въезде шмонают крытый тентом грузовик, за ним, переругиваясь с дежурными, топчется на месте какая-то команда, и на подходе мы.
— Давай, давай, не задерживай! — орут из строя, грузовик отъезжает, и пеших начинают считать по головам.
Злой мичман дважды ошибается, потом машет рукой узкоглазому помощнику и тот сбрасывает с крюка цепь.
— Научись считать, лапоть! — орет кто-то из моряков и в шеренгах раздается веселый смех.
Через сотню метров я отстаю от своих случайных спутников, принимаю чуть вправо и с деловым видом шествую вдоль длинного ряда уходящих в залив пирсов.
У них монолитно высятся черные тела ракетоносцев, на которых идет боевая работа.
Вот и корабли нужной мне дивизии.
В курилке вынесенного на стенку одного из КДП, вольготно раскинувшись на скамейках, греются на солнышке и лениво перебрасываются словами несколько моряков.
Судя по бледным лицам и клеймам "РБ" на синих репсовых костюмах, они недавно пришли с моря.
— Привет кореша, загораем?
— А то, — сонно откликается один из них. — Закурить есть?
Я угощаю парней сигаретами и присаживаюсь рядом.
— С пээмки? — кивая на мой чемодан, интересуется все тот же моряк.
— Ну да, по заявке вот на эту лодку, киваю я на крейсер с бортовым номером "250". — У торпедистов поломка.
— А у наших "румынов" всегда какие-нибудь заморочки — включается в разговор второй. — Мы, кстати, с этой "азухи", ночью пришли с автономки, экипаж в казарме отсыпается, а мы на вахте припухаем.
— Ниче, через неделю сдадим ее второму экипажу и в санаторий, а потом в отпуска, — мечтательно произносит первый и внезапно оживляется. — Слушай, старшина, а у тебя в кисе, — толкает ногой чемодан, — целлулоида случайно нету? Под погоны на бушлат.
— В кисе нету, а на пээмке есть, я тут у вас, наверное, несколько дней буду корячиться, так что принесу.
— Добро! — радуется моряк, — держи краба, я Алик. И протягивает мне короткопалую руку. — Ну что, почапали? Провожу тебя, а то еще заплутаешь, — смеется доброхот. — А вы тут не засиживайтесь, нам еще генератор перебирать, — бросает он разомлевшим на солнце приятелям, и мы проходим на пирс.
— А что, ваш минер на месте? — спрашиваю я, когда мы подходим к крейсеру.
— Это Стрельников — то? — присвистывает Алик. — Держи карман шире! Офицеры и сундуки по полной оттягиваются в поселке.
Затем по узкому пружинящему трапу мы поднимаемся на борт, где прислонившись к надстройке, дремлет молоденький матросик в канадке и с автоматом.
— Не спи, карась, замерзнешь, — теребит его за плечо Алик, и мы ныряем в полумрак рубки.
В центральном посту, удобно устроившись в кресле, сидит дежурный по кораблю, углубившись в чтение книги.
— Товарищ лейтенант, — обращается к нему мой знакомец, — тут спец с пээмки, к нашим торпедистам.
— Какой еще на хрен спец? — недовольно бурчит офицер, оторвавшись от книги.
— Я по заявке Стрельникова. У них неполадки в системе осушения торпедных аппаратов.
— Стрельникова говоришь? — тянет к себе лежащий на пульте один из журналов дежурный и листает замусоленные страницы. — Что-то я не вижу такой заявки.
— Не знаю, может забыли записать, — пожимаю плечами. — Он сам звонил нашему командиру.
— Может и забыли, — сладко зевает офицер. — Ладно, давай дуй.
— Так смотри, не забудь про целлулоид, — напоминает мне на нижней палубе Алик, и мы расходимся в разные стороны.
Отдраив переборку первого отсека и не обнаружив внизу вахтенного, я поднимаюсь по вертикальному трапу наверх, где, устроившись на разножке, мирно дремлет торпедист.
В отсеке полный боезапас, а в нижних аппаратах, судя по мастичным печатям на крышках, торпеды с ядерными боезарядами.
— А? Чего? — недоуменно хлопает парень глазами, когда я трясу его за плечо и сообщаю, кто и откуда.
— Заявка говоришь? — сладко зевает матрос. Ну что ж, погляди чего там.
— Кстати, где твой вахтенный у трапа? — киваю я на люк. Там, на пирсе, твой "бычок". Щас придет, даст вам жизни.
— От сука, снова спит! — шипит матрос, вскакивает и спешит к люку.
Как только его голова исчезает, я прохожу к торпедным аппаратам, ныряю под направляющую балку и, поставив рядом чемодан, шлепаю вынутый из кармана имитатор за один из приборов. Потом открываю свой "инструментарий" и начинаю звенеть ключами.
Через несколько минут у переборки звякает трап и появляется торпедист.
— Ну, как тут? — подходит он к аппаратам.
— Все нормально, один краник подтекал, — закрываю я крышку чемодана и выбираюсь наружу.
— Ну, бывай, — киваю парню и направляюсь к люку.
Проходя по второму отсеку, бегло его осматриваю и, не обнаружив ничего интересного, поднимаюсь на верхнюю палубу, где расположены каюты старших офицеров. Дверь одной из них приоткрыта, внутри пусто. Из дверцы вмонтированного переборку сейфа торчит связка ключей, на миниатюрном столике бутылка из-под "Боржоми" и офицерская тетрадь в черной обложке, а из расположенной рядом кают-компании, слышен стук фишек.
Я протягиваю руку, хватаю тетрадь и съезжаю по трапу вниз. Там запихиваю ее под робу, перебираюсь в третий отсек и поднимаюсь в центральный.
Дежурный все также читает книгу.
— Ну, как, самоделкин, починил свою систему? — перелистывает он очередную страницу.
— Точно так, починил, прощайте товарищ лейтенант.
— И тебе не кашлять, — следует лаконичный ответ, и, поддернув на горбу чемодан, я карабкаюсь наверх.
Через десять минут, отойдя на приличное расстояние от корабля, решаю передохнуть и направляюсь к отдельно стоящему в центре базы, высотному зданию санпропускника. По утрам в нем переодеваются следующие на лодки экипажи, а сейчас пусто.
Поднявшись по бетонным ступеням на четвертый этаж, я первым делом просматриваю тетрадь — она секретная и принадлежит замполиту, потом прячу ее в чемодан и закуриваю.
Сверху вся база как на ладони и я выискиваю очередную жертву. Нахожу ее довольно быстро.
Это стоящая у одного из пирсов с открытыми люками лодка, у которой снуют пару десятков моряков, разгружая приткнувшийся рядом "ЗИЛ". Судя по бортовому номеру, лодка тоже из 19-й дивизии и как нельзя лучше, подходит для моей гнусной цели.
Покинув здание, я беспрепятственно миную КДП и первым, кого встречаю на пирсе, оказывается мичман, сопровождавший команду, с которой я проник в базу.
Матерясь и размахивая руками, он руководит погрузкой в носовой части корабля.
Приняв озабоченный вид, я пристраиваюсь к снующим по трапу морякам и поднимаюсь на борт. Выглядит это вполне естественно, поскольку в такие моменты на кораблях бывают самые различные представители береговых служб и штабное начальство.
Пройдя в корму, где у открытого люка суетятся несколько матросов, я помогаю им спустить очередной ящик и тоже оказываюсь внизу.
Там также кипит работа, и я, приняв озабоченный вид, направляюсь в носовую часть корабля, решив установить вторую "мину" в его реакторном отсеке. Там нет боевых постов, что значительно облегчает задачу, и имитатор быстро находит свое место за одной из распределительных коробок.
Спустя час, выйдя из режимной зоны уже проверенным способом и козыряя изредка встречающимся по пути офицерам, я устало плетусь в отдел. Хреново все-таки быть диверсантом. Даже учебным.
Примечания:
3 Управление КГБ — Управление военной контрразведки.
ГРУ — Главное разведывательное управление Генштаба.
ОМСДОН — Особая мотострелковая дивизия особого назначения.
Бояринов Г.И. — полковник госбезопасности, Герой Советского Союза. Погиб в Афганистане при штурме дворца Амина.
Горшков С.Г. — адмирал флота Советского Союза. Главком ВМФ.
Литерное дело — дело оперативного учета.
КПП— контрольно пропускной пункт.
ПМка — плавучая мастерская.
"Секретчик" — специалист секретной части.
"РБ" — специальное клеймо "радиационная безопасность".
"Румыны" — торпедисты (жарг.)
"Азуха" — атомный подводный крейсер 667-А проекта (жарг.).
"Черные сухари"
— Команде подъем! — доносится сквозь пелену сна и казарма оживает.
Ежась и покашливая, мы сбрасываем с себя одеяла и шинели, которыми укрывались на ночь, быстро напяливаем робы с сапогами и выстраиваемся на среднем проходе. Там уже маячат строевой старшина Жора Юркин и дежурный лейтенант.
— Так, — сипло басит прохаживаясь перед шеренгами Жора. — На улице минус двадцать пять, зарядка отменяется. Всем живо умываться, идем на завтрак, а потом в поселок на снег.
— А че мы? Мы ж на днях ходили! — недовольно гудят из строя.
— Ат — ставить разговоры! — выступает вперед офицер. — Сказано на снег, значит на снег!
— Вольно, разойдись! — подпрягается Жора и строй распадается.
Сонно переругиваясь и прихватив туалетные принадлежности, мы направляемся в умывальник, плещем на лица парящую от холода воду и наскоро дымим сигаретами у обреза. А через полчаса, опустив уши шапок и отворачивая лица от секущего крупой ветра, в наклон идем в сторону камбуза.
Зима на Кольском в этом году выдалась небывалая. К середине декабря замерз залив, на побережье постоянно лютует пурга и все кругом занесено снегом.
На камбузе, не смотря на многолюдность, тоже холодно, и мы завтракаем, не снимая шинелей.
— М-да, — говорит опорожняя очередную кружку дымящегося кофе Витька Допиро. — Холодрыга почти как у нас в Сибири.
Затем мы набиваем карманы шинелей оставшимся сахаром и галетами, спускаемся вниз, и в сопровождении лейтенанта выходим наружу.
Пурга чуть стихла, ночной мрак посветлел, и в казарменном городке уже вовсю машут лопатами несколько экипажей. Тоже самое происходит и в базе, где с пирсов и корпусов лодок, вахта сбрасывают в залив тонны снега.
Миновав режимную зону, с ползающими по ней двумя бульдозерами, мы переваливаем низкую гряду сопок и оказываемся в поселке. Там уже орудуют лопатами "губари" и, получив в ДОФе орудия труда, наша команда присоединяемся к ним.
Объект — площадь в центре. Сначала работа идет вяло, но постепенно мы втягиваемся, и площадь освобождается от снежного покрова.
Между тем, поселок просыпается. На его улицах появляются женщины, везущие на салазках малышей в садик, стайки бегущих в школу пацанят и несколько гарнизонных собак.
Последние, дружелюбно помахивая хвостами, сразу же направляются к нам.
— О, Бой! Здорово! — радостно гудит Вовка Солодовников и, сняв рукавицу, протягивает ладонь здоровенному сенбернару. Тот довольно пыхтит и шлепает в нее свою лапу.
Мы угощаем собак сахаром, они с достоинством хрустят, потом метят ближайший сугроб и трусят в сторону базы.
— Пошли заступать на вахту! — смеемся мы, и снова беремся за лопаты.
К полудню площадь принимает свой первозданный вид, по ее периметру высятся горы снега, и мы сдаем орудия труда техничке ДОФа.
— Так, десять минут перекур, а потом на обед, — смотрит лейтенант на наручные часы и все дымят сигаретами.
Чуть позже, весело переругиваясь и толкаясь, мы строимся в колонну, слышится команда "шагом марш!" и сапоги гремят по брусчатке.
— Шире шаг! — приплясывает сбоку Жора, и мы поддаем ходу.
Метель давно кончилась, небо просветлело и окружающая панорама впечатляет.
Справа, за поселком, сливаясь с горизонтом, высятся заснеженные гряды сопок, слева, внизу, морозно парит залив, с застывшими на нем утюгами ракетоносцев, а вдоль берега замерзшего в низине озера, серебрятся инеем заснеженные кустарники.
— Красиво, — пускает морозные клубы пара изо рта, шагающий рядом Серега Чибисов. — Словно в сказке.
Через полчаса, разгоряченные ходьбой, мы подходим к высящемуся на сопке камбузу, взбираемся наверх по широкому деревянному трапу и одними из первых вливаемся в широко распахнутые двери.
В просторных залах, на длинных, рассчитанных на десятерых столах, уже матово отсвечивают пирамиды алюминиевых мисок, стоят исходящие паром бачки и чайники с компотом, а также причитающиеся подплаву деликатесы.
Мы с шумом занимаем свои четыре, рассаживаемся по скамьям и обнаруживаем, что вместо хлеба, на столах сухари. Ржаные, величиной с ладонь.
— Что за хрень? — бурчит Витька Кругляк, берет один и вертит перед глазами.
Мы делаем то же самое, недоуменно вертим башками и начинаем возмущаться.
— Эй, боец! — хватает Жора за локоть пробегающего рядом "нарядчика". — А где хлеб? И тычет тому в нос сухарем.
— Нету, — бубнит моряк. — Выдали, что дали.
— А нам по барабану, — гудим мы. — Тащи хлеба!
На шум появляется дежурный по камбузу и разъясняет, что в гарнизоне сломалась пекарня и пока придется обходиться сухарями.
— Так они ж каменные, во! — орет здоровенный Саня Кондратьев и молотит одним по столу. Крышка трясется, но сухарь цел.
— Щас, — ухмыляется мичман и машет кому-то рукой.
Через минуту у стола возникает еще один нарядчик и брякает на стол молоток. Новенький, судя по всему из "ЗИПа".
— А теперь вот так, — гудит мичман и крушит им отобранный у Сани сухарь. — Ну, а теперь кидайте их в миски, наливайте борщ и вперед.
— От суки, че делают, — вертит Жора в руках молоток, когда дежурный отходит с разъяснениями к очередной вопящей команде. — На долби, — и сует молоток Кондратьеву.
Потом миски наполняются борщом, в них помещаются сухарные осколки и в воздухе возникает непередаваемый аромат ржаного хлеба.
— М-м-м, — довольно мычим мы, активно работая ложками. — Вкусно!
К концу обеда от сухарей остаются только крошки, а последний, запасливый Желудок, запихивает в карман робы.
— Путевая вещь, — косится на меня Жора. — Надо на вечер в казарму прихватить.
— Понял, — говорю я, выбираюсь из-за стола и топаю в хлеборезку. Там у меня приятель.
— Привет, Жень, — захожу в небольшое помещение, с сияющим в центре столом их нержавейки, на котором установлено что-то вроде гильотины.
— Здорово, — улыбается сидящий на банке, одетый во все белое Женька и сует мне волосатую лапу.
— Че, отдыхает твой комбайн? — киваю на гильотину.
— Ага, — зевает хлеборез. — Пекарня гавкнулась, вот, выдаю сухари, — и тычет пальцем в стоящие у стены крафтовые мешки.
— Выдай для наших дополнительно, — заглядываю я в один.— Добро?
