— Это ты, вроде как, ищешь всякое?
— Вроде как, — покладисто улыбнулся я, — а ты что-то потерял?
— Жену. Пока не нашел, — хохотнул трактирщик, отряхивая бумажку и еще сильнее сощуривая единственный зрячий глаз. — Найдешь?
— Посмотри в театре, — напряженно осклабился я, — он тут недалеко. Туда, говорят, убегают целые толпы романтичных красоток, главное — успеть раньше, чем их воздушные замки развеются...
Кажется, собеседник потерял меня уже после первого предложения.
— Ага, Брокка вижу. Человек, лет сорок, нос длинный. А эти двое что? Про альвов с ящерами никто не говорил.
— А эти со мной. Я их нашел, — хмуро проворчал я.
— А, понял, — заулыбался эггр, — вроде, как детектив нашел.
Я лишь вздохнул. Кривой проводил нас куда-то в подвал и оставил перед крепкой дверью, которую кто-то осторожный укрепил массивными железными пластинами. Подумать только, а ведь вздорный цвергольд не был чужим и в этом заведении.
За дверью оживленно спорили — сквозь толстые доски прорывались громкие, хотя и неразличимые голоса, кто-то шумно что-то двигал и чем-то звенел.
"Карл, Лемора", мысленно затянул я снова, "это..."
— Это... что у вас тут такое происходит?! — вырвалось у меня вместо того.
ГЛАВА 34,
в которой завершаются метаморфозы,
а учеба начинается без ученика
Стрелка манометра постоянно убегала к дальнему краю шкалы и принималась безудержно содрогаться, пытаясь вырваться на свободу. Астан уже и не помнил, сколько раз ему приходилось всем телом повисать на тяжелом и скольком от его собственного пота рычаге. Со свистящим хохотом рвался наружу одуревший от свободы пар, громоздкий механизм сухо взревывал и останавливался на мгновение, а после громко и зло выл, раскручивая маховик исполинской машины. Сиах, глаза которого выпучились от натуги, подвозил к лотку одну стальную пластину за другой. Пластины были разные, и когда попадалась большая, мальчишка стравливал пар вне очереди и, пока котел набирал давление, сломя голову мчался помогать. От жары кожа ящера пахла резко и неприятно, и, пока они тащили к лотку очередной металлический прямоугольник, Астан старался дышать как можно меньше. От этого здорово страдала его внимательность и Сиах, который злобно шипел при каждом опасном крене тяжелой ноши.
Машина с грохотом обрушивала на стальные листы тяжелую болванку, что-то лязгало, и на несколько мгновений механизм стихал. Ящер шипел, мальчишка стравливал пар и бежал на помощь.
Зал старой церкви было не узнать. Весь пол покрывали бухты прочных, но гибких шлангов, мотки проволоки, какие-то трубы и ящики, а у дальней стены... Туда Астан старался не смотреть. Пусть в его душе и не осталось места сомнениям, какой-то темный, неясный комок в самой ее глубине при каждом взгляде на дюжину неподвижных тел, что завернутые в куски мешковины лежали на столах, начинал шириться и сдавливать нутро.
Хлопнул пресс, взвизгнул резак. В последний раз завыл пар, и машина остановилась. Но отдыхать было рано — едва переведя дух, мальчишка и ящер взялись за инструменты, и работа закипела с новой силой — со скрежетом вставали на место болты, щелкали, сгибаясь, скобы, хрустели кожаные ремни. Когда же настала пора браться за напильник и обтачивать две дюжины новеньких, только что отлитых петель, Астан чуть не заорал беспомощно похлеще давешнего пара. Но сдержался и целых два оборота проклинал собственную слабость, чувствуя, как тяжелеет напильник и немеют руки.
— Последние штрихи к первому портрету нового мира! Ну-ка, ну-ка, собрались! — Астан еще не видел отца таким веселым... нет, счастливым! — Радость старика почти озаряла жаркий полумрак, — все помнят, что нужно делать? Если забыли — смотрите на кожу, я все метки расставил. Нужно быть совсем тупым, — голос на краткое, едва заметное мгновение напитался злобой и яростью, — чтобы промахнуться. Шланги тоже помечены. Ай, молодцы! — он подбежал туда, где широкой звездой распялились в стороны двенадцать стальных лепестков, каждый из которых трудолюбивый сын снабдил парой петель у широкого основания. — А я еще гадал, нужно ли тащить так далеко эту махину. Ну вот, пригодилась же! — он весело подмигнул помощникам, — а то бегали бы вы с тачками по коридору.
Звук, раздавшийся из дальнего угла, пропитал последние слова, обволок их и растворил. В этом всхлипывающем стоне погребальной песней смешались живой вздох и скрежет разгибающегося стального обруча.
— О! Слышу, слышу, пора, — заулыбался шире прежнего старик и припустил к застывшей в тенях живой громаде. — Чего встали? — донесся его суровый голос мгновение спустя, — А ну, за дело!
И они взялись за дело. Сначала на крюках опустился огромный котел. Скобы с остро заточенными краями прошли в специально приваренные ушки и, не задерживаясь, пронзили едва дрогнувшую плоть. За последние дни тело Хротлина разрослось. Астан, хоть и старался лишний раз не глядеть наказанному орку в лицо, все равно несколько раз мазнул самым краешком глаза по расплывшимся чертам, и едва не вывернулся наизнанку от отвращения. Серая блестящая кожа где-то шла буграми и наростами, где-то висела, как гриб-паразит висит на березе, а в некоторых местах покрылась совсем уж тошнотворными влажными язвами, по краям которых выступала гадкая белая пена.
Скобы намертво соединили плоть с металлом, и по приказу старика ящер принялся крутить ручку лебедки. Забряцали, натягиваясь, цепи и поползли вверх. С губ существа, которое никто уже не причислил бы к какому-либо известному виду, сорвался легкий, едва слышный стон, но больше оно не проронило ни звука.
Отец поджал губы и нетерпеливо, быстро-быстро захлопал в ладоши. Астан вздрогнул и стремглав помчался к стене, где на удобной, выносливой тележке стоял широкий металлический конус. Его вершина была словно срезана, и вниз, до самого основания, спускался полый металлический цилиндр. От вершины к округлой нижней панели шла дюжина крепких ребер, между которыми протянулись крепкие рыбацкие сети.
Вскоре тележка оказалась под безвольно повисшими в воздухе ногами. По команде Сиах ослабил нажим когтистых лап, и рычаг принялся раскручиваться в обратную сторону.
— Тише ты! — прикрикнул старый альв, и они с Астаном толкали и тянули спускавшееся тело до тех пор, пока его ноги полностью не погрузились в цилиндрическое гнездо, а стальной обруч на поясе Хротлина не звякнул о своего близнеца в верхней части трубы.
— Хорошо! — похвалил отец, и работа закипела с новой силой. Все трое носились вокруг тела, прикручивали шланги к котлу, а другие их концы втыкали прямо во влажно зиявшие язвы. Высокий Сиах притащил стремянку, вытянулся во весь рост на ее вершине и скобами закрепил у орочьего подбородка несколько пружин и ремней.
— Будет немного больно, — предупредил дирижер этого безумного концерта, и ящер потянулся за клинком. Что-то мокро чавкнуло, и об пол, брызнув темной кровью, шмякнулся кусок разбухшей плоти, узнать в котором руку было бы нелегко. — Тащи, быстрее! — прикрикнул отец, и расторопный Астан мгновение спустя уже вез вторую тележку, на которой лежала достойная замена бесполезной живой конечности. И вновь захлюпали шланги, напряженно заныли пружины, заскрипели ремни...
Когда все закончилось, Астан не мог вымолвить ни слова. То, что заполняло сейчас тени в дальнем углу оскверненной церкви, ничем не напоминало былую гору беспомощного мяса, хотя по сути ушло от нее недалеко — приклепанный, пришитый, а кое-где и просто воткнутый в тело металл оставался безжизненным и неорганическим. То, что некогда звалось Хротлином, стало изощренным издевательством над природой — уродливым и нелепым комом железа и плоти. Временами плоть мелко подрагивала, и прикрытые веки живой скульптуры напрягались, силясь сжаться плотнее.
— Почему он не смотрит? — прошептал Астан.
— Боится. Бедняга давно разучился видеть собственными глазами. — Отец, затаив дыхание, полными обожания глазами глядел на порождение своего разума. У Астана на миг перехватило дыхание — сквозь радость на лице альва вдруг проступило нечто иное, чужое, страшное... Но вот старик тряхнул головой, и отвратительная гримаса вновь сменилась улыбкой. — Ну что же мы! Некогда, пялиться, некогда, пора заканчивать. Сиах!
Ящер скользнул во мрак и вернулся с маленьким столиком, на котором, намертво схваченная серебряными тисками, замерла реторта с яркой синей жидкостью.
— Астан!
Мальчишка, закусив от напряжения губу, извлек из полумрака затейливый ком бронзовых щупалец. Металлические трубки разных длин и диаметров сплетались вокруг пронзавшей весь клубок широкой воронки. Одни врастали в стенки длинного и тонкого патрубка, другие лишь огибали и поддерживали под края широкий раструб.
— Ставь сюда, — скомандовал отец и начал прилаживать к одной из трубок маленькую резиновую помпу. — Вот так. Теперь закрепляем.
В шесть рук они быстро справились с задачей. Гибкие шланги, уходившие в вены Хротлина, соединились с трубками хитрого устройства. Вздохов больше не было, лишь иногда пробегала по раздутому телу легкая дрожь.
— Да свершится чудо! — Словно опытный дирижер палочкой, старый альв взмахнул последним свободным шлангом. Длинная толстая игла азартно подрагивала, впитывая возбуждение отца.
— Астан, эликсир!
И мальчишка аккуратно, едва дыша, откупорил реторту и быстро перевернул ее над воронкой. Забулькала, разбегаясь по лабиринту трубок синяя жидкость.
— Сиах! Приготовься.
Ящер положил руку на помпу.
— Раз... два!
В звенящей тишине затерялся свист иглы, которая с размаху вонзилась в сердце Хротлина.
Несколько немых мгновений, — и под сводами старой церкви заметался оглушительный, полный мучительной боли вопль, из которого, подобно щупальцам из тела гидры, вычленилось мерзкое влажное хлюпанье. Сталь, бронза, резина и живая плоть текли, плавились, мешались между собой. Сиах давил на помпу, загоняя новые потоки эликсира в содрогавшуюся гору плоти, и где-то там, внутри, вторило мерным толчкам уже не живое, но так и не омертвевшее до конца сердце.
— В сторону! — раздался восторженный вопль. Альв подскочил к ящеру и сильным толчком отогнал его прочь. — Только я! Только я!
Под аккомпанемент воплей страдания задвигались тонкие руки, выгоняя из насосов остатки эликсира, втискивая их в переполненные вены рождающегося существа. Придавленная вздыбленными усами улыбка старика застыла безумной гримасой на половине изгиба, глаза открылись так широко, что, казалось, заняли все лицо, а лоб расчертили зигзаги блестящих дорожек пота.
Взгляд Астана будто приклеился к этой влажной паутине, заметался из стороны в сторону, но лишь упал на руки отца, давившие помпу, словно гигантского жука. И голос — нет, не голос, но почти бесплотный шепот, — проник в самое его естество, минуя уши.
— Дай мне ее. Пожалуйста. Искупление.
— Дать что?! — закричал было он, но внезапно все понял — перед глазами мелькнул и мгновенно отпечатался в душе образ. Развеялись все наваждения, и мальчишка, вспомнив, что у него есть ноги, метнулся к дальнему верстаку, протянул наугад руку и — удача. В темноте пальцы уверенно ткнулись в сухую растрескавшуюся кожу.
Хрип и стоны стихали — превращение почти завершилось, но Астан отчаянным усилием бросился назад, протягивая искомое дрожавшему сгустку мрака. Рука — нет, уже не рука, но длинная металлическая клешня вылетела ему навстречу, перехватила бережно вожделенную ношу и вознесла к наполненному мраком стеклянному куполу, в основание которого уже врастала сетка отливавших металлом вен. Последнее, что увидел Астан, были два огненно-желтых глаза, что распахнулись в темноте и исторгли поток золотого света. Лицо почившей в муках Росцетты Гримп накрыло новую голову Хротлина и уродливой кляксой растеклось по ней, но свет не исчез. С новой силой он хлынул в зал, когда отвратительная маска открыла глаза и рот, заходясь в первом крике новорожденного.
Чистый, лишенный любых чувств кроме радости, смех отца внезапно утонул в мягком омуте тишины, а глаза заволокло уютной пеленой. Теряющий сознание мальчик вдруг очень ясно, совсем не по-детски, осознал, что пути назад для него больше нет. Почему-то от этого было радостно и спокойно.
Он не слышал, как вскоре стихли вопли Хротлина, сменившись чередой ровных вздохов и механического пощелкивания. Живая плоть и сросшиеся с ней механизмы говорили друг с другом, привыкая к общему телу.
Он не видел, как над ним склонились альв и Сиах. Не видел, как ушло из отцовских глаз отрешенное счастье, как его место заполнилось лаской и заботой.
— Теперь мы совсем с тобой сроднились, Астан. — И этих слов мальчишка конечно же не слышал. Вот только много позже, когда он очнется, он непременно обнаружит их в глубине души. — И пора бы отцу научить тебя семейному ремеслу.
— Разбудить? — угодливо всхлипнул ящер.
— Пустое. Просыпаться для первого урока ему совсем необязательно.
ГЛАВА 35,
в которой собирается изрядная толпа народу,
но решение принимается единогласно
— Что у вас тут происходит?!
Я будто вновь погрузился в обугленную утробу посольства. Куда ни глянь, повсюду виднелись пятна копоти — на беспорядочно надорванных обоях, потолке, грубой мебели... да что там говорить, черные разводы украшали даже каждую стекляшку в груде алхимической посуды, что нелепой пирамидой громоздилась на низком столике. Колбочки, трубочки, огоньки спиртовок заполняли промежутки между выпуклыми боками прозрачных штуковин, названия которым я не просто не знал, но не мог и придумать. На полу виднелось несколько пятен, которые могли быть только следами от взрывов.
— У нас тут, — незнакомая орчанка сурово отразила тусклую лампочку плоскими стеклами очков, — эксперимент. А вам какое дело, и кто вы такие?
— А! Детектив! — цвергольд вынырнул из плотного дымного облака, и кусок его лица, свободный от еще больших очков, располовинила широченная улыбка. — Мы тут все поняли и кое-что тебе нарыли. А кто это с тобой?
— Мой наниматель, господин Хидейк, — представить молчаливого телохранителя мне и в голову не пришло, — а где Лемора? И кто, простите, вы?
— Я — Ларра, — орчанка строго, как-то не по-женски кивнула, легким подрагиванием колен намекнув на книксен, и отвернулась.
— Ларра, детектив, — тот самый ум, которого два — лучше, — лихо завернул Карл, — она из Союза и любезно согласилась нам помочь.
Я беспомощно оглянулся. Хидейк был совершенно счастлив. Но хотя глаза его порывались округлиться от восхищения, альв изо всех сил удерживал на губах улыбку, а на лице — галантную доброжелательность. Зрелище было презабавное, но борьба длилась недолго — истинные чувства взяли верх.
— Позвольте, — воскликнул он, — из того самого Союза? Для меня великая честь...
— На этом и остановимся, господин, — Ларра одними губами изобразила сухую улыбку, — Союз никого волновать не должен. Я помогу вам вернуть принца, а вы мне — поймать вора. Потом наши дороги разойдутся.
