Голубкин промолчал и отошел к своему узлу. Его сразу обступили, стали дергать во все стороны, что-то спрашивая наперебой, но он все так же не произносил ни слова.
* * *
Аля сидела у широкого окна палаты и смотрела на госпитальный КПП. В руках у нее была толстая книга "Устройство автомобиля ЗИЛ-130" с вложенной между страниц крошечной розой, такой слабой, что ее почти не было видно в толще пожелтевшей бумаги.
Два укола быстро сняли боль, прошла и тошнота. Осталась мерзкая дрожь во всем теле и чувство, что голова сейчас завалится назад и повиснет на позвоночнике, как на веревочке. Ее уже успокоили: это не аппендицит, операция не нужна, просто какой-то спазм на нервной почве, а это у молодых девушек сплошь и рядом бывает.
Аля мучилась от тоски. Ей казалось: прошло уже много лет с тех пор, как она смотрела в родные, насмерть перепуганные глаза, слышала голос, который уговаривал ее не бояться, а сам дрожал от страха. Все это осталось далеко, за оградой госпиталя, за сотнями пустых и заброшенных улиц, за проводами, трамваями, светофорами, облаками, секундами — за целой Вселенной ненужных ей вещей. Можно бежать долго-долго, пока не упадешь, но так и не найти его, даже не понять, куда он вдруг исчез. Можно набирать подряд все телефонные номера, но нигде не натолкнуться на его ленивое "Слушаю". Он не слышит. Он дома, а там сами стены не пропускают чужих голосов. Это правильно. Никто не имеет права вторгаться в его маленький уютный мир.
Давно уехала Юлия Борисовна, уехал Женька, которого Алина болезнь просто подкосила — но еще больше его подкосило то нечаянное объятие на плацу, когда майор Голубкин забыл обо всем на свете и притянул к себе свою Сашку, чтобы просто, по-человечески, ее поблагодарить. Уехали все. Наступил вечер.
Аля отвела глаза от окна и развернула Записку Номер Три, торопливо набросанную на листочке из блокнота: "Сашкин, маленький, сейчас ты это читаешь, а я думаю о тебе. Ты там выздоравливай, лечись как следует, чтобы я за тебя не волновался. Вспоминай Крюгера, и пусть тебя это радует. Теперь все изменится. Не знаю, в какую сторону. Будем надеяться, что в хорошую. Мы, Голубкины, сильные. Мы еще всем покажем козью морду. Береги цветок, поливай его, заботься, как заботилась бы обо мне. Я сделаю так, чтобы у тебя не возникло никаких неприятностей. Скоро мы снова увидимся. Целую. Юра". Он писал на коленке, в машине, проклиная сломанную авторучку, но строчки все равно получились ровными, а все запятые стояли на своих местах: майор Голубкин оставался верен себе всегда.
"Как его поливать? — Аля раскрыла книгу и поглядела на увядший цветок. — Он ведь срезанный. Совсем как я сейчас. Юрка, милый, приезжай! Хоть на пять минут, пожалуйста! Я не могу без тебя, очень плохо, я даже не представляла, как плохо мне может быть.... А что потом будет, когда мы окончательно расстанемся?.. Я, наверное, не выживу. Приезжай, побудь со мной, ну, приезжай...".
Около семи появился хмуроватый Леша с пакетом яблок и связкой пестрых журналов. В гражданской одежде он показался Але странным, и она в первый момент даже не узнала начальника той самой аппаратной, с которой столько всего было связано.
— Здорово, старуха, — он положил гостинцы на аккуратно застеленную больничную койку. — Тебе на улицу можно выходить? Пойдем, подышим, пакостно здесь как-то.
Спустившись в красивый госпитальный парк, они нашли свободную скамейку и уселись курить, напряженно глядя друг на друга. Потом Аля спросила:
— Ты Юру видел? Как он?
— Нормально, — буркнул Алексей. — Домой поехал сразу после разборок.
— Он ничего мне не передавал?
— Ничего. Ему не до тебя было, весь полк из-за Крюгера на уши поставили, драли, как сидорову козу.
— Его тоже, да? — Аля погрустнела.
— Слушай, старуха, — Леша вдруг поднял на нее злые глаза, — а про Татьяну ты спросить не хочешь? Это не так интересно?
— А что — Татьяна?..
— Уволили ее. К чертовой матери. По статье "За дискредитацию звания военнослужащего". Буквально пинками вышвырнули. В понедельник приказ по части будет, на совещании доведут до личного состава.
Аля схватилась за голову:
— Леша, почему?!..
Парень поерзал на лавочке, зачем-то одернул свою кожаную безрукавку, глубоко затянулся сигаретой:
— Она все на себя взяла. Вышла перед строем и призналась.
— Но это была моя идея! — девушка закричала, заставив обернуться группу больных на соседней скамейке. — Меня должны увольнять, а не ее! Она просто помогла мне, сделала то, что я просила...
— Пойми, старуха, там было или — или. Юрку начали трясти, пригрозили, что и тебя начнут. Он подумал, подумал и говорит: мол, я это сделал. Тут Танька и вылезла.... Пожалела его, все-таки офицер, выслуги вон сколько, вся карьера могла псу под хвост полететь. Он-то понимал, на что идет, но выручили вы нас, вот в чем дело! Мы бы погибли с этой аппаратной. А так... выкрутимся. Куплю я эти чертовы провода.
Аля молчала, опустив голову.
— Я Таньку к себе домой отвез, — продолжал Леша. — Плачет она, ей надо хоть раз поплакать, а то совсем замерзла.... Знаешь, Юрка в выходные сюда не приедет. Пойми его — устал очень, семью целую неделю не видел, пусть отоспится, отдохнет. А в понедельник у него комиссия в узле начинает работать, так что и в понедельник, наверное, ты его не жди.
— Да, конечно, — убито сказала Аля. — Хорошо, что ты сказал, а то бы я сидела тут все дни, на КПП смотрела...
— Завтра Татьяна тебя навестит, поболтаете с ней. Время быстро пролетит, выпишут тебя, и спокойно в часть вернешься. Крюгер за тебя горой встал, мол, не могла ты ничего знать, Танька все сама придумала и сделала.... Видишь, какой у тебя крутой защитник теперь есть.... А Юрка мне все-таки проспорил. Хотел я ему щелбан дать, да ладно, пусть живет.
— Леша, — девушка вдруг оживилась, — а ты не знаешь, как ему позвонить?
— Знаю, — Алексей положил руку ей на коленку, — но не скажу. Не надо. Если бы он хотел, он сам дал бы тебе телефон. А так — он даже Таньке его не дал, боится, что она тебе скажет.
— Неправда. Он ничего не боится, — Аля убежденно помотала головой.
— Знаешь, как у него дома сложно?.. Какая-то мразь в среду позвонила и наплела Бог весть что и про тебя, и про то, что вы в одном кабинете спите, и вообще... Теперь ему отдуваться, и я не знаю, как он сможет после всех этих нервотрепок еще и под перекрестным допросом стоять.
— Не говори плохо о его семье, — попросила Аля. — Там нормальные люди, они поверят ему, а не той мрази.
— Не знаю, — Леша усмехнулся. — В жизни обычно бывает не так. Тем более что мразь-то сказала правду, а Юрка, получается, будет врать.
— Знаешь, что? — лицо девушки вдруг просветлело. — У меня идея. Ты можешь не говорить мне телефон. Но сам-то ты его знаешь, правда? Если будешь в эти дни ему звонить, просто передай одну вещь от меня... сможешь? Скажи, что самое страшное в жизни — это ложь. Я от нее уже пострадала и не хочу, чтобы пострадал он. Если есть возможность не врать, пусть не врет. Передашь, Леша?
— Нет, — честно признался Алексей. — Что угодно, только не такое. Есть понятие "ложь во спасение". Юрке п р и д е т с я делать это, если он не хочет сразу трех человек без ножа зарезать. А может, и кого-то еще, своих родителей, к примеру.
— Тогда просто передай, что я его люблю. Это чистая правда.
— Всегда пожалуйста! — облегченно заулыбался Алексей.
Он уехал, огласив улицы за оградой диким ревом своего верного "Урала", и Аля вновь осталась одна. Именно одна, потому что во всем госпитале не было, кроме нее, ни единой живой души. Вокруг гуляли, сидели на скамейках, шли смотреть кино, курили, спешили по каким-то делам странные фантомы людей, легкие и бестелесные, словно облачка пара. Сквозь них просвечивала свежая летняя зелень, они не отбрасывали теней на теплый асфальт, их голоса не могли заглушить ровного шума ветра в кронах деревьев. Ведь нет никакого человечества, это только кажется. Каждому из нас хочется видеть вокруг себя кого-то, вот он и придумывает себе персонажей из плоти и крови, а на самом деле на Земле существует только ветер, бесконечный, всегда одинаковый и дующий только в одном направлении — в никуда.
— Малышева? — ее нашла несуществующая медсестра, прозрачная, как статуя из воздуха. — Ты — Малышева? К доктору. Тебе кто разрешил на улицу выходить? Спятила совсем, только что тебя с приступом привезли, а ты шляешься.
— Ко мне знакомый приезжал, — тихонько ответила Аля, поднимаясь. — Один парень из части. Привез фрукты. Мы просто посидели немножко, поболтали...
— Тебя дежурный психиатр хочет посмотреть, — сестра с профессиональной вежливой ловкостью ухватила ее за локоть. — Я тебя сейчас провожу, а обратно сама дорогу найдешь, ладно?..
Психиатром оказалась миловидная полная женщина лет пятидесяти, выражением глаз похожая на Юлию Борисовну, и Аля почти сразу расслабилась на неудобном стуле перед ее столом. Тетеньку не стоило бояться. Это не тот человек, который полезет к тебе в душу и начнет рыться там, отбрасывая ненужное, как тряпки.
— Ты поужинала? — поинтересовалась докторша.
— Нет, спасибо.
— Мне передали — ты и не обедала, — женщина мягко улыбнулась. — Тебя так напугал этот... приступ у подполковника? Неужели это было настолько страшно?
Аля помимо воли прикрыла ладонью смешок:
— Да нет, скорее, прикольно. Он перед этим целый час буквально корчился, с ним такое творилось, что хоть святых выноси. Слава Богу, у моей бабушки была видеокамера, так что потом посмотрю как следует...
— А ему что, слабительного кто-то подсыпал? — докторша с любопытством придвинулась.
— Уже весь госпиталь знает! — девушка обреченно вздохнула.
— А как ты думала? Госпиталь — это та же воинская часть, только медицинская. Когда тебя отец привез, на него, мне сказали, смотреть было страшно. Трясется весь, аж губы побелели, но при этом нервный смех из него так и лезет...
Аля погрустнела:
— Он мне не отец. Это просто офицер из части, у него своя машина...
— Просто офицер? — женщина прищурилась на нее через стол.
— Ну, не просто.... Понимаете, мы внешне похожи, да и вообще.... Вот и разыгрываем всех: мол, папа, папа.
— Ты из-за него ничего не ешь?
Аля почувствовала, что сейчас начнет плакать, и изо всех сил вцепилась в сиденье стула:
— Нет.
— Деточка, я ведь не просто любопытная тетка, я — врач. И не просто врач, а такой, у которого специальность — душевные переживания изучать. Скажи мне. Тебе хочется об этом поговорить, я знаю, но совершенно не с кем. Не бойся ты, здесь далеко не обо всем становится известно всему госпиталю...
Она медленно сказала: "Я его люблю", а потом ее вдруг словно прорвало от этого невысказанного чувства, и добрая женщина битых сорок минут терпеливо и улыбчиво выслушивала странный, детский, отчаянный и перепуганный бред, прерываемый тяжелыми всхлипываниями и долгими паузами, во время которых Аля застывала, покачиваясь на стуле и беззвучно шевеля губами.
— Ну, я должна тебя обрадовать, — сказала, наконец, докторша, видя, что молодая пациентка умолкла окончательно. — Психически ты совершенно здорова, разве что ведешь себя немножко неадекватно возрасту. А что касается чувств, то да — возразить мне нечего, ты его действительно любишь. От этого у нас не лечат.
Аля подняла на нее жалобные глаза:
— А может, каким-нибудь... гипнозом? Или током по мозгам, чтобы прошло?..
— Ты так хочешь, чтобы это прошло? У тебя что-то есть в жизни, что лучше этого?
— Я замуж выхожу скоро, — девушка сжала и разжала кулаки. — Но не за него, не за Юру, потому что это невозможно... Я дала слово Женьке. Теперь придется...
Докторша покачала головой:
— Вот это я тебе очень не советую делать. Поверь даже не врачу, а женщине, которая намного тебя старше — это будет для твоей психики непереносимо. Когда тебе нравятся два мальчика, и ты выбираешь в мужья одного из них, продолжая хорошо относиться ко второму — это полбеды. Но когда ты до такой степени любишь, что ф и з и ч е с к и страдаешь от очень короткой разлуки.... Нет, детка, не получится. Поставишь ты штамп в паспорт, а наутро после свадьбы сбежишь от мужа на все четыре стороны, лишь бы никогда больше его не видеть. Вот и вся семейная жизнь.
— Я ему обещала, — тихо пробормотала Аля. — Если ты обещал, надо делать. Юра всегда так поступает. Если бы я не попала в госпиталь, завтра мы все вместе, с друзьями... — она вновь заплакала, — поехали бы купаться на канал имени Москвы... Он бы вырвался, по-любому, потому что обещал...
— На, держи, — докторша протянула ей чистую бумажную салфетку.
— Он меня тоже приучает платком пользоваться, — неожиданно заулыбалась сквозь слезы девушка. — Он говорит, чтобы я носом в себя не шмыгала, а то гайморит будет.
— Будет, — подтвердила женщина. — Правильно твой Юра говорит.... В конце концов, из-за чего ты так расстроилась? Я понимаю, у него семья. Но этот человек относится к тебе серьезно, это ты тоже пойми...
— ... своими детскими мозгами, — закончила фразу Аля.
— А они у тебя детские? Что ж, может быть, поэтому ты и воспринимаешь ваше временное расставание, как трагедию. На самом-то деле все далеко не так страшно. Ему действительно надо отдохнуть. Тебе — тоже. Не друг от друга, а от всей этой ситуации с праздником и президентом, который не приехал.
— А я думаю, что это с самого начала была "мулька", — неожиданно нормальным голосом и с совершенно другой интонацией заметила девушка. — Замполита просто купили за рубль двадцать. Он у нас тени собственной боится, вот они его и пугнули, чтобы тонус поднять. Ну, а потом это стало расти и крепнуть, как всякая настоящая деза, подробностями обрастать... командира еще подключили...
Сбитая с толку докторша почесала подбородок:
— М-да. Для взрослого человека у тебя слишком быстро меняется настроение.... Сколько тебе лет на самом деле? Не бойся, я не позвоню твоему командиру. Сколько ты себе прибавила? Годик, два?
— Три, — Аля смутилась.
— Три.... Значит, тебе, — женщина сверилась со своими записями, — шестнадцать? Ну, это ближе к истине. Как так получилось?
— Это случайно. Ошиблись в загсе, а потом мы с бабушкой сразу переехали в Подмосковье, и она завела "блат" в паспортном столе. А дядя купил мне аттестат об окончании школы.... Все очень просто. Никто ни на что не обращает внимания.
— Но зачем? Ты так в армию хотела?
— Нет. То есть, хотела, конечно... — девушка задумалась. — Но просто... родители бросили меня, потому что я была маленькая, противная, все время ныла и требовала внимания. И я решила стать взрослой.
— Маленькая, противная... — растерянно повторила женщина. — Из-за этого детей не бросают, Саша. Когда у тебя будут собственные дети, ты поймешь, о чем я говорю. А они у тебя будут. Все сложится хорошо, я чувствую. Не могу утверждать, что этот человек уйдет от семьи.... Но вас с ним ждет еще очень много замечательных дней. Все только начинается. И вообще, тебе, может быть, придется пережить большую боль, но потом... потом все будет твое.
