Началась вторая схватка, за то, чтобы его удержать. У него сводило лицо и горло также, как у нее, и когда через несколько минут молоко выплеснулось наружу и расплескалось по полу, он понял, что больше не выдержит. Он побрел во двор и опустился на пыльную землю там, где он мог видеть тени, двигающиеся по дальней стене лазарета, и так и просидел до самого рассвета.
Когда миссис Хэтч вышла наружу в утреннем зареве и сказала: "Я отправляюсь на боковую, капитан, и она тоже", он потерял сознание.
Кэролайн оказалась едва ли не последней заболевшей в обеих палатах. Через три дня холера покинула деревню; жрец сказал, что на погребальных кострах сгорели семьдесят восемь жителей Чалисгона из трехсот; и никто не мог вспомнить, сколько еще подхватили заразу, но выздоровели. В день, когда холера ушла, ошеломленные люди упали и заснули. Ночью, словно после урагана, сам собою начался праздник: живым надо было убедиться в своем упоительном, животном бытии.
В передней комнате старосты не хватало четырех лиц: Пиру был в джунглях, Кэролайн спала у себя в комнате, Кармадасс и один из близнецов были мертвы. Родни, староста и говорливый близнец передавали по кругу бурдюк с тодди; жрец сидел на привычном месте, но не пил. Миссис Хэтч и жена старосты заливались смехом в своем углу, время от времени как следует прикладываясь к собственному кувшину с тодди. Несмотря на пустующие места и удушающую жару, в комнате царили уют и веселье.
В сияющем лунном свете Родни спустился к ручью за водой. Все встречные приветствовали его с неизменной любезностью. Они низко кланялись и складывали ладони, потому что он принадлежал к числу правителей; но теперь они еще и улыбались одними глазами, потому что он доказал, что равен им. На опушке леса били барабаны, в хижинах у ручья слышалось людское пение. Женщины, покачиваясь всем телом, двигались по проулкам, и в мужских голосах, когда они заговаривали с ними, пульсировало желание. Другие мужчины и женщины уже пьяно возились в грязи и вопили песни пронзительными голосами. Они не разбрасывали цветной порошок, и вели себя не так буйно, как кишанпурцы, праздновавшие Холи, но дух был тем же самым и по той же самой причине: Холи был праздником весеннего возрождения, а этот разгул — праздником возрождения жизни. Сиявшая на юге звезда напомнила ему сначала о Робине, а потом о Гондваре. Они отправятся в путь, как только Кэролайн наберется сил. Попозже он поговорит с ней об этом.
Когда он вошел с водой, староста и оставшийся близнец резко оборвали разговор. Оба были слегка пьяны. Он поставил кувшин и недоуменно спросил:
— В чем дело, друзья?
Староста почесал за ухом:
— Ну, можно сказать, что...
— Давай!
Близнец отхлебнул тодди и вытер губы.
— Скажи ему. Все в порядке.
— Сахиб, вы слышали, как мы говорили о Найтале. — сказал староста. — Там, где раньше был город и озеро, в пяти милях выше по ручью? Ну так вот, мы думаем, что рани хранит там свой запас винтовок, пушек и пороха.
Родни невольно ахнул. Он вспомнил, что подслушал у Обезьяньего колодца. Серебряный гуру сказал, что "повозки уже едут к озеру". Должно быть, это оно и есть. Он спросил:
— Почему вы так думаете?
— Самый прямой путь из Кишанпура в Гондвару лежит через Найтал. Это недалеко отсюда, в джунглях выше по склону. Как-то, много недель назад, один из наших юношей допоздна искал заблудившуюся козу. И он видел множество повозок, направлявшихся на юг. Но до следующей деревни — Пипалпани — они так и не дошли. Это в двадцати милях к югу, и так сказал мне их староста. И уже полгода как нам запрещено приближаться к Найталу или пасти там скот. В запрете что-то говорилось о новом охотничьем заповеднике, но старый Лалла Рам, тот, который тоже умер, в это не поверил, и тайно пробрался туда. И сказал, что в развалинах храма теперь живут солдаты. Их там немного.
— Почему вы не сказали мне об этом раньше, если все время знали?
Староста пожал плечами и ничего не ответил. Неожиданно заговорил близнец, брат покойного Лалла Рама:
— Капитан-сахиб, если с этим складом что-нибудь случится, деван сожжет деревню дотла и запытает до смерти всех, кого сумеет поймать. Мы укрыли вас; это долг, возложенный на нас богами и мы никогда вас не выдадим. Но тут совсем другое дело. Мы ничего не знаем о войне.
Родни улыбнулся. Ружья мало что значат в мире, которым правят голод и холера. Он спросил:
— Почему вы все-таки рассказали мне об этом? Не бойтесь. Я не трону эти пушки. Наверно, это мой долг, но я не могу... теперь не могу.
Староста почесал другое ухо.
— Теперь мы сами хотим, чтобы вы их уничтожили. Мы увидели вас, и у нас было время подумать. Мы слышали новости. Кровь течет потоками, и всюду пламя и смерть. Сипаи, словно бешеные псы, мечутся по равнине от Ганга до Инда. Что касается тех, кто возделывает землю, что мы о них знаем? Некоторые, наверно, так же, как мы, спасают тех, кого могут. Мы слушаем, и мы говорим, и своими глупыми головами мы рассудили, что надо ждать великой битвы под Гондварой. Мы знаем — или безумию будет разом положен конец, или все затянется надолго. Мы поможем вам, и вам надо торопиться, потому что вчера армия рани выступила из Кишанпура. Завтра они будут здесь, и тогда надежды не останется.
Родни встал и заходил по комнате, наклоняя голову, чтобы не задеть балки. Поворачиваясь в очередной раз, он увидел в узком проеме в задней стене Кэролайн. Она стояла, прислонившись к косяку, бледная, но улыбающаяся. Он пересек комнату и подошел к ней:
— Вернись в постель. Тебе надо отдохнуть. Мы выезжаем на рассвете.
Она ответила:
— Я слышала, о чем шла речь. Я лежала и слушала музыку и пение там, у ручья. За моим окном поет ночная птица, и сегодня снова полнолуние — как в ночь Холи и в ночь мятежа. Но все равно, ночь сегодня чудесная.
— Мы не должны навлекать на них неприятности. Нам нужно ускользнуть и как можно быстрее добраться до Гондвары. Это наш долг — во всяком случае, мой долг. Сегодня какое? Седьмое? Времени почти не осталось.
Они говорили по-английски, но все остальные, казалось, догадывались, о чем идет речь, по тону их голосов.
Жрец поднялся на ноги.
— Я отдал для мисс-сахибы последний кусок опиума, который был в деревне. Вы — вы все — отдали нам свои последние силы. Но мы не купцы, чтобы подбивать счеты. Мы хотим, чтобы пушки были уничтожены. Староста устроит так, чтобы мы всей деревней какое-то время могли продержаться в джунглях. Там воздух здоровее; и, кроме того, английские власти возместят нам убытки и оплатят ущерб, который нанесет деван.
— Он может поймать любого из вас, пандит-джи. А мы не умеем возвращать мертых к жизни, за какую бы великую цель они не умерли.
Жрец пожал плечами.
— Никто не умеет. Наши люди не очень-то разбираются в великих целях. У нас смерть — это смерть. Но слишком многих они не поймают. Им будет не до того.
Староста помедлил у двери на двор.
— В деревне осталось двадцать крепких юношей. Может, пригодится и кое-кто постарше. Они все напились, или заняты тем, что делают новых мужчин, взамен тех, что мы лишились, но я приведу их сюда.
Он расхохотался, хлопая себя по коленям.
— Боги, ну и наслушаюсь же я грубостей сегодня ночью! Через два часа они будут здесь, чтобы вы могли объяснить им, что надо делать. И повторите это много раз, потому что они будут под хмельком — как и я. Мы хотим помочь, но мы ничего не знаем о войне. Думаю, драться мы сможем. Видят боги, ссор у нас хватает.
Он ушел. Жрец и близнец последовали за ним. Жена старосты поглядела на свою сияющую утварь и начала медленно собирать ее в мешок. Трое англичан молча стояли у задней двери и смотрели на нее.
Родни резко приказал Кэролайн отправляться в постель и велел миссис Хэтч за ней присмотреть. Обе, как мышки, юркнули прочь, а он вышел во двор, сел на низкую ограду и принялся думать. Быки мерно жевали жвачку, и он поскреб носом башмака спину того, что лежал рядом. В ночной тьме призрачные силуэты облаков постепенно заслоняли звезды; где-то за горизонтом раздавался отдаленный гром. Сегодня ночью дождя не будет. И завтра не будет, и еще недели две. Но до муссона оставалось все меньше времени.
Гл. 23
Он лежал на поросшем деревьями гребне холма к западу от Найтала, и нагретые камни врезались в живот и бедра. Прямо перед ним над узкой долиной дрожжал раскаленный воздух. В сухой траве стрекотала саранча; и стоило кому-то пошевелиться, как раздавался треск веток и хруст листьев. Вместе с ним пошли двадцать два человека: самому молодому исполнилось пятнадцать, самым пожилым был седеющий близнец. Они притаились на корточках прямо за гребнем, и каждый сжимал в руке топор, мотыгу или заостренную палку. Они были его маленькой армией, а он — их главнокомандующим. Он подумал о своих рваных брюках, башмаках с прохудившимися носами и заношенной до дыр рубашке; может, какому-то офицеру Тринадцатого полка и довелось сражаться хуже одетым, но он в этом сомневался. Рядом лежала винтовка.
Он посмотрел на солнце. Еще четверть часа и можно выступать. Каждый из его людей казался сосредоточенным, но все вместе они выглядели встревоженными и неуверенными в себе. Свою задачу он представлял четко, и хотел бы только знать этих людей хуже. Или чтобы они были профессиональными военными. Погибнуть мог любой, но он думал о жене старосты и ее начищенных до блеска кухонных котелках; профессионалу незачем думать о таких вещах. Он в последний раз принялся оценивать свой замысел, стараясь делать это как можно беспристрастнее.
Они вышли из Чалисгона на рассвете, и, пробравшись цепочкой по звериным тропам, к семи выщли на гребень Хребта. Через пять минут из леса появился Пиру на повозке вместе с Робином, и присоединился к ним. Они расположились в самом верху склона, заросшего копьевидной травой с разбросанными тут и там рыжеватыми булыжниками. Кое-где попадались большие раскидистые дубы и сальвы, и заросли кустарника. Меньше чем в миле от них с другой стороны долины снова начинался откос, густо покрытый лесом и поднимавшийся к холмистым предгорьям Синдхии. С севера на юг по глубокому, высотой футов в двести ущелью, вился поток Найтал; и в самом низу, там, где долина расширялась, перед тем как горы сходились снова, правивший в прошлом столетии Раван построил плотину.
Глядя на нее с гребня холма, он прикинул, что в центре она достигала тридцати футов в высоту. Там в свое время была запруда, и, похоже, деревянный ворот, чтобы контролировать ход воды. Дальний конец плотины упирался в крутой склон. На ближнем конце она вилась по откосу, становясь все ниже и ниже, пока через сотню ярдов не сходила вровень с землей. На самой вершине, там, где некогда был ворот, плотина была двадцати футов в ширину, но, по мере спуска вниз, ее скосы становились почти в два раза шире. Чем более пологим делался склон, тем больше расползалась плотина, как будто некогда раджа распорядился, чтобы на каждые сто ее футов было потрачено одно и то же количество трехфутовых блоков рыжего гранита; и она все расширялась и расширялась, чтобы у озера превратиться в просторную дорогу. Здесь раджа посадил тенистые деревья, и поставил беседки, храмики и еще какие-то здания, назначения которых Родни не понимал. В те времена прямо от запруды отходили оросительные каналы, и оставшиеся от них извивы еще можно было заметить ниже по склону. Он подумал, не были ли они проложены в последнюю очередь, так что процветание земледельцев стало нечаянным следствием стремления их владыки создать для себя райский сад?
Город Найтал когда-то располагался вверх по течению, по правую руку от него. Должно быть, женщины спускались к вновь созданному озеру, чтобы постирать одежду. На опушке джунглей паслись стада, поля вниз по склону приносили богатые урожаи, и весь день над долиной стоял людской гомон. Озеро должно было достигать двух миль в длину и трех четвертей мили в ширину, и по вечерам над ним висел полупрозрачный покров древесного дыма. Когда раджа прибывал вместе со всем двором, на гобелене появлялись иные очертания; деревенские жители бросали работу, чтобы поглазеть, как княжеские соколы охотятся на уток и цапель, и были счастливы от того, что им дозволено лицезреть это великолепие.
Раджа правил в мире; его внук растратил все свои силы в отчаянной схватке за выживание с Тигровым княжеством, Лалкотом. Найтал вымер; ворот сломался, запорные створы исчезли. Под натиском ста пятидесяти муссонов сотни гранитных блоков были выбиты со своих мест и теперь их обломки усеивали долину на мили вниз по течению. По мере того, как город ветшал, обитатели раскалывали другие блоки на куски и использовали для починки своих домов и коровников. И дома, и коровники давно обрушились, и квадратная плитка устилала те места, где они стояли. Над высокими зарослями коричневого тростника, которые некогда были озером, стоял жалобный звон полосатых москитов и огромных слепней. С июля по ноябрь заросли преврашались в болото, но сейчас это был высохший и пропахший кислой вонью пустырь, на котором то тут, то там среди тростника обнаруживались черные лужицы, и сквозь который прокладывал себе путь незаметный ручеек. Его населяли цапли разных видов и рисовые воробьи, а у дальнего конца жила пара журавлей. Днем в потайных проходах вспыхивало яркое оперение зимородков; а по ночам из джунглей приходили тигры, напиться воды у подножия плотины.
В половине восьмого он и Пиру поползли вниз по склону на рекогносцировку. Из укрытия они увидели, что в одной из беседок, стоявших на плотине, среди груды грязных мешков, сваленных в кучу винтовок, свернутых походных коек и кухонной утвари, расположился десяток солдат. Один из солдат, по всей видимости, часовой, устроившись под деревом, наигрывал что-то на бамбуковой флейте. Родни решил, что запасы амуниции хранятся в одном из соседних зданий, крыша которого, как он заметил, была недавно подправлена при помощи деревянных планок и холста. Он пробрался обратно на гребень холма, Пиру следом за ним, и составил план.
Повозка стояла среди деревьев в неглубокой лощине. Внутри отдыхала Кэролайн; снаружи миссис Хэтч пыталась утихомирить Робина. Он подошел и резко распорядился, чтобы два человека отогнали повозку к выходу из долины, и ждали у реки, пока он не вернется.
Кэролайн улыбнулась ему дрожащей жизнерадостной улыбкой и сказала:
— Не беспокойся, Родни. Я прослежу, чтобы он попал в Гондвару. Что бы не случилось.
Он посмотрел на нее, повернулся на каблуках, и широким шагом взбежал вверх по склону, на гребень. У него оставалось еще несколько часов, чтобы вспоминать ее лицо.
Чтобы нападение, предпринятое необученными деревенскими жителями, удалось, оно должно было быть простым; и ему не понадобилось и пятнадцати минут, чтобы придумать план. Пиру подкрадется к часовому и убьет его; после чего они все вместе, во главе с Родни, обрушатся на остальных солдат и обезаружат их. Чтобы оказаться в нужном месте, Пиру надо будет далеко обойти плотину, перебраться через ручей, и выйти к беседке с противоположной стороны, через пересохшее болото. Он нападет на часового через час после полудня, когда все солдаты будут спать. Тростник, разрушенная опора плотины, деревья и дома обеспечат ему надежное укрытие; ему надо только вести себя как можно тише.
