И тот сейчас в милости у Соправителей Тейит... и едет в Долину.
**
Тейит
Голубь, что кружил над уступами, выбрал нужное окно и опустился на каменный подоконник. Заворковал, топорща черно-белые перья. Элати отвязала от его лапки письмо, прочитала, нахмурилась, отдала сестре, потянулась к кубку с горячим пряным питьем. Цепочка бурых, неровных знаков содержала в себе известие: южане направляются к долине Сиван, как и следовало ожидать, как и было оговорено. И Дитя Огня едет с ними. А вот это внезапно.
— Что задумали эти отродья Бездны? — глухо и слегка растерянно произнесла Элати. — Неужто они и впрямь намерены ударить?
Со стуком поставила на стол кубок, так и не отпив от него:
— Я им только спасибо скажу, если они устроят заварушку и убьют Лачи, — сказала Лайа. — Но он не поехал бы, считай это всерьез опасным. И знал, что будет именно так — просил отпустить с ними полукровку. Вроде как тот под моей властью, да...
— Я бы воспротивилась, — вскользь заметила Элати.
— Это рыжее отродье давно мне надоело. Надеюсь, из Долины он не вернется.
Лайа позвала Огонька — тот надеялся, забыла уже про него. Привычно напрягся, ожидая чего угодно, но нехорошего, хотя Лайа дурного ему ни разу не сделала. Глава Обсидиана приняла его в той же комнате, где обычно. Снова увидел рукотворные звезды на темном обсидиановом потолке... Но в ее покоях ощутил новые запахи — кедра и эвкалипта, сохранить здоровье по сырости.
— Ты поедешь в долину Сиван вместе с Лачи и другими.
— Зачем? — растерялся мальчишка.
— Выбери ответ по собственному вкусу. Например, чтобы поглядеть на добычу Солнечного камня.
— Как скажешь, элья.
Женщина поднялась, глядя свысока — а может, и вовсе не глядя, а попросту погрузившись в собственные мысли. Огоньку велела готовиться к дороге. И даже знаком не показала, чтобы полукровка убирался, тот и сам не стремился задерживаться. Только напоследок бросил взгляд на потолок со звездами — настоящих долго еще не увидеть, чем ближе к Югу, тем плотнее тучи затянут небо, да и стоянки будут в лесу.
По дороге присел, зарылся листом в одиноко стоящий куст, обхватил ветки. Как мало зелени в городе — сердце Тейит! Но скоро, скоро, скоро...
Лиа выглядела совсем поникшей. Стало так ее жаль что чуть слезы на глаза не навернулись.
— Аньу, все же в порядке. Уж сколько я в одиночку бродил по лесам, а тут мы едем отрядом.
— Это меня и пугает. Зачем ты Лачи? Такие, как он, не берут с собой полукровок просто из доброты душевной.
— Он мне все расскажет в пути, — откликнулся Огонек без тени сомнения. — Раз даже к тебе в гости заглядывал... я ему нужен.
— Это меня и пугает, — повторила Лиа. Но тут она сделать ничего не могла. Собрала его в дорогу, хотя и с собой — то почти ничего не было смысла давать. Лепешки домашние золотистые, сушеные в сиропе орехи, немного целебных снадобий и чистые узкие полотна для перевязки, случись что в пути. Так-то было кому лечить, но лишним не станет. Велела теплей укутываться во время сна, да и в целом по возможности не промокать — словно Огонек не выживал полгода вовсе без крова и почти без одежды.
— Ну, всё, — сказала Лиа, обняла внука. — Не чаяла я тебя обрести. Молиться буду, чтоб не потерять.
Утром по туману выехали — сыро было, и довольно зябко. Лачи, похожий в сером мареве на статую, возглавлял отряд. Огонек косился на него — подумывал, не стоит ли попытаться расспросить Соправителя, раз уж у Лайа не удалось выведать ничего, но тот был слишком далеко. Ехали молча. Мальчишка был рад и сырости, и туману, они все равно означали волю. Еще бы народу чуть меньше — два с лишком десятка человек рядом означали, что весь лес замрет при их приближении. А Огонек соскучился по его живым голосам.
Всадники двигались вереницей; грис оседлали в нижних границах каменного "улья", выше животным было попросту не пробраться. И сейчас дорога оставалась наклонной, грис цокали раздвоенными копытами по камням. Ехали осторожно — если вдруг выбоина, и мчаться во весь опор, животное покалечится.
В седле Огонек держался плохо, несмотря на некоторый опыт на Юге, и знал, что путь его здорово вымотает. Ладно, не привыкать. Зато большая часть их пути пройдет без серьезных дождей, совсем уж ливни начнутся на подходе к Долине. Да и там не столь часто, как в Астале. И теплеет уже понемногу. А когда поедут обратно, станет суше.
На шее, спрятанный под одежду, висел плоский прозрачный камушек на кожаном ремешке. Подобную штуку носил, пока бродил, осваиваясь, по Ауста. Лачи умеет говорить с камнями, и через самоцвет легко узнает, где полукровка. Смешно — будто Огоньку зачем-то нужно отдаляться от прочих северян. А уж если решится сбежать, камень снимет, и это в лесу, а не на равнине. В лесу его всадники не достанут, и охотники вряд ли найдут.
О путешествии было думать куда приятней, чем о дне накануне прощания, когда в домик Лиа ворвалась Ила, в последние мгновения уже, и гневно заговорила с явившимися за Огоньком: тот поутру должен был сразу выехать вместе со всеми, и ночевать в Ауста. Полукровка понял одно — Ила не желает отпускать его вместе с отрядом Лачи, даже с братом своим.
— Ты считаешь меня предательницей, — почти прорыдала она, глядя на Огонька. — Но мы были подругами с твоей матерью. Она выбрала твоего отца и погибла, — не обращая внимания на протестующий жест Огонька, продолжала:
— Не стану говорить о нем худого — но, останься Соль здесь, она была бы жива и была бы счастлива, не сомневайся. А я... вижу, как теперь собираются разрушить и твою жизнь, понимаешь?
— Чего мне остерегаться? — спросил Огонек, надеясь — вот скажет сейчас что-то важное. .
— Если бы я сама знала, чего... Кави обещал глаз с тебя не спускать, но ведь этого мало!
Она собиралась еще рыдать, кажется, но Лиа бесцеремонно выставила ее за дверь.
Поутру Лачи скользнул по нему взглядом, выглядел очень озабоченным и занятым. Но все же кивнул мимоходом, бросил "после поговорим", и до сих пор это "после" на наступило. Огонька держали в другой части кавалькады и на привалах ненавязчиво не подпускали к Лачи. А вскоре он перестал и пытаться — смотреть по сторонам было интересней, чем гоняться за Главой Хрусталя.
Потянулись нескончаемые широкие уступы, перемежаемые отсыревшими плато: гигантская лестница, ведущая к едва видимым вдали темным лесам. Еще нескоро нырнет в них отряд, пока вокруг травы, кусты, редкие рощицы — чем ниже спускаются всадники, тем выше вокруг растения. Теперь Огонек не был пленником, и пропало желание нырнуть в заросли, раствориться в них при первой возможности. Он просто дышал, слушал, смотрел — и заранее готовил себя к возвращению, когда будет снова лишен всего мира, заперт в каменных сотах. Но эта подготовка не вызывала печали, возвращение будет нескоро, пока же хотелось петь: давно не делал этого во весь голос, только на лугах, когда бродили с Лиа от селения к селению.
И теперь не осмелился, но мурлыкал себе под нос, когда не трясся в седле. Разные песни: слышанные от родителей, от приятелей в Тейит, и даже ту, под которую танцевала Киаль.
На привалах Кави и пара его приятелей взялись учить Огонька владеть оружием, да и просто телом своим, чтобы первый попавшийся ёжик не загрыз насмерть. "Ёжика" полукровка проглотил, не поморщившись, лишь посмеялся. Насчет тела наотрез отказался. Он помнил южан, помнил их схватки... и тренировки во дворе дома Кайе. Почти ощутимую боль вызывали эти воспоминания, и не готов был каждый раз через нее перешагивать.
А оружие — почему нет?
Хараи, смешливому, с чуть вздернутым носом, было заметно меньше весен, чем Кави, и с Огоньком он сошелся ближе. Показывал, как бросать короткие дротики, ножи и камни из пращи, стрелять из маленького округлого лука — первое давалось Огоньку на диво легко, но к луку никак не мог приспособиться, и вскоре от него отказались.
— Тебя когда-то учили, — задумчиво промолвил Хараи, наблюдая за солнечным бликом на мишени, в которой торчал брошенный подростком дротик. — Не помнишь, ты охотился раньше?
— Не помню. Рыбу ловил, это знаю точно. Ловушками, руками, острогой. Но убивать мне, кажется, не нравилось никогда. Только ведь мы жили в лесу, отец не мог оставить меня беспомощным — наверное, это он показывал что-то. А когда я остался один, то ловил лягушек, собирал насекомых, ракушки, иногда ставил силки.
— А твоя мать охотницей не была?
— Нет, ни она, ни Киуте. Я думал, женщины севера... — начал Огонек, и смущенно замолк.
— Тихие и домашние? Посмотри на Элати. Это Лайа терпеть не может дальние дороги и лес, а Элати все нипочем.
"Отчего же Атали гордится не матерью — теткой?" чуть не сорвалось с языка; и сорвалось бы, успей они с Хараи сдружиться сильнее.
— Скажи, южанки красивые? — весело спросил молодой охотник.
— Почему бы им не быть красивыми, народ-то ваш и их от общего корня, — пробормотал Огонек, чувствуя, как раскаленная лава заливает уши и щеки. Вспомнил ту девушку с алым поясом в городе, домашних служанок, задорных и острых на язык, и Киаль — а больше и не видел толком. И северянок как-то не доводилось рассматривать. Кроме Атали — она тоже ничего, но она еще маленькая. Как белый цветок под водой — вроде заметно, а толком не разглядишь. А Киаль... с ее даром она могла быть и совсем некрасивой, все равно это чудо. Вспомнились ее плавные танцующие движения, гладкая кожа, по которой скользили солнечные блики и блики от зажженного южанкой огня, пышные волосы, переплетенные с висячими золотыми цепочками. Темные смеющиеся глаза, и смех горловой — сотней бубенчиков. Такая... необыкновенная. И добрая. Только вряд ли когда-нибудь снова ее увидит.
**
Город встретил девушку, облекшись в туманную дымку. Пробираться через плотный туман было неприятно — знакомые с детства лестницы и уступы, казалось, таили подвох, готовы были вынырнуть неожиданно или, напротив, исчезнуть из-под ног. Купленная в Уми сильная грис осталась внизу — по лестницам ей не подняться.
Дорога из Уми домой далась Этле с трудом, разом кончились силы — а ведь оттуда до Тейит добиралась не одна по лесам, дрожа от страха, а с надежными провожатыми, в тепле и сытости, разве что постоянно сырой воздух вкупе с усталостью сделал свое дело, и она чувствовала себя нездоровой.
И щемило, щемило сердце... давно уже. Девушка предпочитала думать, что виной тому — поначалу дорога, теперь — разлитое в воздухе молоко. А брат... он молчал. И даже во сне не отвечал на призыв. Новостей же из Асталы в Уми не знали.
Если что плохое, я бы почуяла, утешала себя северянка. Он просто закрылся, в далеком детстве порой делали так — пытались понять, насколько сильна их связь. Нить, которая трепетала не ветру, теперь надежно была придавлена камнем к земле... почему? Ведь у близнецов и секретов, почитай, не было друг от друга.
Этле поджидали слуги — удивленные, немногословные; они лишь переглядывались, готовя девушке теплую ванну, расставляя перед ней на столе кушанья. Девушка не сомневалась — заранее предупредили. Но не было ни Лачи, ни других родственников, ни даже отца — только безмолвно сновавшие слуги, казавшиеся частью тумана, что окутывал Тейит снаружи.
Девушка пила сладкий мятный настой, по которому скучала в Астале, и едва заставляла себя глотать кусочки медовой лепешки. Почему никто не спешит хотя бы поговорить с недавней заложницей? Она не ждала бурной радости, знала, что виновата — но и пустоты вокруг не ждала.
Пустота была не только вокруг — в сердце тоже.
Немолодая служанка расчесала Этле волосы после ванны, распущенные, оставила сохнуть. Сунула девушке под нос серебряное зеркало — Этле не хотела смотреть на себя, но все же случайно увидела собственное отражение. Запавшие глаза, обтянутые кожей скулы... дорого дался путь. А ведь там, с помощью Чиньи, почти начала себе нравиться...
Оттолкнула зеркало. Какая, в сущности, разница!
Туман понемногу развеялся, открывая закат. Когда небо стало малиновым, Этле уверилась, что никому не нужна, и собралась идти самостоятельно разыскивать родственников. В груди закипало очень неприятное чувство, и слишком сильным было ее беспокойство — ведь какие-то вести наверняка получены! Просто отвратительно держать ее в неведении.
На пороге она столкнулась с той же служанкой, которая явилась ответом на пожелания Этле.
— Мне велено проводить тебя...
Против ожидания, девушку повели не в покои кого-нибудь из родных; напротив, скоро идущие покинули жилую часть каменного сооружения и стали спускаться вниз, в галерею, где сама Этле бывала от силы раза два. Стены галереи обильно были украшены каменными изображениями — штрихами намеченными в стенах или выпуклыми. И все это были птицы. Из драгоценного зеленого нефрита, черного обсидиана и белого кахолонга, самые разные птицы. Этле шла, невольно рассматривая барельефы — многие из них казались красивыми, многие устрашали, как например, полный злобы стервятник, терзающий добычу. Взгляд стервятника ощущался спиной, когда Этле уже миновала неприятное место. Наконец служанка отступила назад, указывая на ступеньки, ведущие вниз, в просторную комнату. Этле шагнула на первую из них, не обращая более внимания на провожатую.
Комната с Кругом Птиц... та, где на стенах и потолке высечены десять воплощений будущего и прошлого. Они спят, но порой оживают и предсказывают грядущее.
В комнате стоял маленький табурет, и на нем сидела старая женщина — Белая Цапля, еще более высохшая и острая. Сине-белое платье, сине-белая же накидка с прихотливым узором — странно, зачем бабушка одевается в цвета, больше подходящие для молодых? — подумала Этле. Уж с молодостью в ее представлении Белая Цапля не сочеталась никак — будто и родилась она уже пожилой, сухой и суровой. И половину времени проводит в этой комнате, ожидая знамения. Понятно, почему она и встречу назначила здесь — под взглядами барельефов Этле тяжко было даже дышать.
— Ну, здравствуй, любимая внучка, — проскрежетала женщина.
— Аньу... — девушка хотела вежливо поклониться, но вышел судорожный кивок.
— Если мне не изменяет память, мы направили вас на юг не для того, чтобы некая девица разыгрывала из себя сбежавшую героиню?
— Я просто... — Этле много слов заготовила, чтобы обосновать необходимость побега, но теперь понимала, что ей нечего сказать в свое оправдание. Все же щемящая тоска заглушила страх перед двоюродной бабушкой:
— Скажи, Айтли...
— А, ты думала, его оставят в живых? — протянула Белая Цапля. — Что же, я потрясена твоей наивностью.
— Ты... хочешь сказать... — похолодела Этле.
— Я ничего не хочу сказать, даже не имею особого желания разговаривать с тобой вообще. Я разочарована. Поначалу тебе изменяет преданность Тейит, потом связь близнецов, которой вы так гордились! Пожалуй, ты и в самом деле никто.
— Что они сделали с Айтли? — осипшим голосом произнесла девушка.
— Почем я знаю? О подробностях, — Белая Цапля прищурилась, — мне не докладывали. Южане разозлились на твой побег и гибель своих остолопов — рабочих в Долине Сиван...
