Перемирие

А вот Ильд — это горстское имя, даже в Южном Уделе оно почти не встречается. Если бы они искали ему имя только для того, чтобы успокоить окружающих, выбрали бы что-то более обыденное. Да из-за одного только имени в нем могли подозревать нильфьего шпиона!

Наверное, оно просто спросила, как его зовут. Что ему было сказать, что он знал о Севере — да и вообще о людях? Он ляпнул первое, что пришло ему в голову. С горстами-то он худо-бедно сталкивался, как и любой из Воронов.

Утрело. Темнота теряла свою серьезность, становилась прозрачной. Сделались видны уже кусты на том берегу ручья.

Я, наконец, успокоилась. Поплескала в лицо ледяной водой. Чувствовала я себя полностью опустошенной.

Впрочем, так всегда бывает после долгих слез. Поплакала я от души, что и говорить.

Из-за кустов вывалился кейст. Сырая галька зашуршала под его ногами.

— Ты чего здесь сидишь?

— Не спалось.

Я поднялась, отряхнула колени.

Над водой стелилась прозрачная, едва заметная дымка утреннего тумана. Птицы не пели. На востоке появилась робкая полоска рассвета.

Кейст пристально смотрел на меня.

Я отвела взгляд, сунула руки в карманы и пошла прочь. Долго бродила по мокрым от росы зарослям, пока окончательно не пришла в себя.

И когда я вернулась к своим ребятам, душа моя пребывала в равновесии.

В нешироком коридоре царили полумрак и прохлада. Высоко-высоко был расписной потолок, и узор его был почти не различим в сумраке. По одной стене тянулись полукруглые двери из черного морского дуба, в другой стене были окна, высокие и узкие, выложенные цветным стеклом. Солнце играло в стекле, становясь то золотым, то алым, а то и вовсе синим; цветные тени ложились в коридоре, не разгоняя сумрак. Прислонившись к простенку между окнами, я стояла, обхватив себя руками, и смотрела по сторонам, ожидая, когда меня позовут. Я, в общем-то, ни о чем не думала. Мною владело странное опустошение. Эта глава моей жизни закончилась — навсегда. И наверное, мне следовало ее оплакивать — или хотя бы преисполниться сожалений. Но сожаления как-то не шли в мою бедную пустую головушку.

Слишком много событий свалилось на меня, привыкшую к однообразному существованию Охотника. А бороться с обстоятельствами я не умела, в моем расписании жизненных уроков такой дисциплины вообще никогда не было. И что же мне оставалось делать? Руки отустить и позволить обстоятельствам волочь меня туда, куда им вздумается. Впрочем, в этом от века и состояла особая охотничья-воронья мудрость.

Так что выходило, что как меня учили, так я и поступала. Только вот легче от этого не становилось почему-то. Наша корпоративная мудрость давалась мне с трудом.

Не по себе мне становилось оттого, что я чувствовала себя — ведомой.

Было прохладно. И страшно тихо. Ни единого звука не доносилось сюда со двора. В этих замках всегда так. Словно в могиле. Кажется, что ты уже похоронен — в шелковых одеждах, с венчиком, с перстнями, с массивными золотыми браслетами на ногах. Ужасное ощущение, сладкое, будто тягучий мед, того и гляди, задохнешься в этой сладости. Как же люди живут здесь, диву даешься. Трудно нам, степным птичкам, понять жителей феодальных замков, ох, как трудно.

Полукруглые тяжелые двери в конце коридора выглядели так, словно они никогда не откроются. В зале, который скрывался за этими дверьми, я была последний раз пять лет назад, когда получала звание тцаля. И в этом коридоре последний раз я была тоже пять лет назад, хотя вообще-то в замке лорда Итена я появлялась не так уж редко.... Мне было немного грустно. И холодно. Я была в кожаных черных брюках, в кожаной безрукавке длиной едва до талии, в высоких сапогах. Сапоги мои были начищены до блеска. Сейчас на них ложилась синяя тень. Самой себе я казалась холодной как лед, злой словно острый клинок, а, наверное, на самом деле вид у меня был тоскливый. Так исподтишка навалились на меня воспоминания, всякие разные. Когда-то в этом замке жил мой любимый, а потом — перестал. Когда-то в этом замке кто-то решил, что я должна заменить моего любимого — другого. Какая все же жизнь глупая — нагромождение бессмысленных случайностей. Какая глупая, страшная, бессмысленная штука жизнь.

Я закрыла глаза. Прислонилась к холодному камню затылком. Какая глупая жизнь. Какая глупая Эсса. Какая глупая я. Вот так и кончают с собой — не от боли или тоски, от непроходимой глупости существования. Я словно пешка в чьей-то дурацкой игре — спасите меня. Я словно пешка. Какая ты глупая сегодня, Эсса. Какая ты сегодня бестолковая. Какая я — сегодня?

Слабый звук раздался в комнате дальше по коридору. Я насторожилась, словно кролик, прислушалась. Было тихо. Снова раздался слабый шорох, что-то шелестнуло и стихло. Оторвавшись от стены, я пересекла коридор. Толкнула небольшую темную дверь. Она была не заперта, но почти не сдвинулась от моего легонького толчка. Дверной ручкой служила позолоченная львиная голова. Я надавила на морду и с усилием отворила дверь. Она была тяжелая, словно надгробный камень.

Здесь, по-видимому, была малая библиотека замка. Я никогда ее не видела. Обширная комната, правда, и в половину не такая, как большая библиотека; та действительно поражала воображение, впрочем, и в этой комнате при желании можно было устраивать балы человек этак на сто-двести. По стенам тянулись книжные полки — до самого потолка, и две стремянки, одна маленькая, другая побольше, стояли в углу; непохоже было, чтобы ими часто здесь пользовались. Окно было занавешано коричневыми бархатными портьерами, продетыми в золоченые кольца. Пол был застлан необъятным зеленоватым ковром, бескрайним, словно море.

Высокий худой мужчина в черном камзоле с серебряной оторочкой и в черных кожаных брюках стоял спиной к двери, перебирая книги. Ноги у него были как палки, обтягивающие брюки не красили его. Впрочем, он всегда так одевался. В растрепанных рыжих волосах видна была седина — лорд Итен начал седеть очень рано, лет с двадцати.

Он обернулся, когда дверь открылась, мельком взглянул на меня, снова отвернулся, поставил книгу на полку и взял следующую. Последний раз я видела Итена в тот день, когда вернулась с Севера и привезла известие о ее гибели. Тогда лорд Южного Удела, самый влиятельный и богатый из южных лордов, выслушал меня спокойно, почти равнодушно, но мало было равнодушия в этой молчаливой фигуре, застывшей у книжных полок. Я вошла и, притворив за собой дверь, прислонилась к стене. А ведь он ее любил. Это был не политический брак, это я еще там поняла.... Вообще-то он сентиментален. Портрет покойной матери, которую он почти и не знал, он носит в медальоне на груди. О, он умеет быть жестким и жестоким, но он сентиментален. И, наверное, он горюет по своей невесте, по крайней мере, его спина, обернутая ко мне, говорила мне именно об этом. Я сочувственно улыбалась, слушая шелест страниц. Конечно, я была последней в списке людей, к которым он обратился бы за поддержкой, но я знала ее, и я привезла ему известие о ее гибели, я видела, как она умирает...

— Я все говорю себе, что я еще молод, что еще успею, — сказал он. Голос у него был резкий. Таким голосом хорошо отдавать приказания или кричать в гневе. Мне отчего-то вспомнилась Ольса. Я взглянула на него, Итен закрыл книгу, но все еще держал ее в руках, — Я еще молод, успею, создам семью.... Да и невыгодный это был брак, — он обернулся, подошел к столу и, положив книгу, быстро взглянул на меня, — Я ведь и об этом должен думать.... Невыгодней был брак, — повторил он немного погодя, — Невыгодный.

— Переживешь, — тихо сказала я.

Итен моргнул. Проведя рукой по растрепанным рыжим волосам, он отошел к окну и, отодвинув рукой бархатную портьеру, выглянул наружу.

— Да. Так и будет, конечно. Переживу, — он повернулся и присел на подоконник, — Нельзя нам любить, вот в чем дело, — сказал он, — У нее крепость, у меня целый удел, какая уж тут любовь.

— Не жалей, что потерял, радуйся, что любил.

Итен невесело усмехнулся в ответ.

— Ты-то радуешься? — спросил он, хотя я не поняла, что он имеет в виду.

— А я и не жалею, — сказала я в ответ, хотя я и сама не знала, что имею в виду, — Я, понимаешь ли, скоро уеду.

— Да, я слышал о твоем прошении. Только, куда бы ты ни собралась, долго ты там не выдержишь. Я довольно уж насмотрелся на Охотников, никто из вас не сможет жить иной жизнью.

Я пожала плечами и нараспев проговорила:

Кружатся вихри у границ, -

Кто стерпит их порыв?

Пустой простор в чужом краю, -

Где есть еще такой?

Клубятся тучи целый день,

Злой ветер тело жжет,

И слышится холодный звук

Котлов в ночной тиши.

Мечи сверкают с двух сторон,

Смешавшись, кровь течет.

А в смертный час кому нужны

Награды и почет!..35

— И что? — спросил Итен.

— Страшная вещь — границы, — прозвучал за моей спиной высокий старческий голос, — Там всегда что-то происходит. Они затягивают как в омут. Только Охотнику все равно, где жить, досточтимый лорд. Перед смертью неважно будет, где ты жил, важно только, как ты жил.

Тонкая, похожая на птичью лапку рука легла на мое плечо.

— Всего доброго, досточтимый лорд. Идем, дорогая моя, тебя ждут.

Мы вышли в коридор, и хэрринг сказал, все еще держась за мое плечо:

— Ты читаешь слишком много стихов.

Медленно мы пошли по коридору. Хэрринг был лишь чуть выше меня — такое маленькое-маленькое привидение среди мрачных каменных стен. Этот замок был самое то место для привидений, и с этой точки зрения Итен был, конечно, прав, позволив проводить здесь заседания Совета хэррингов. Десяток-другой наших привидений вполне оживили его замок...

Я искоса поглядывала на хэрринга.

— Что они решили? — спросила я, наконец. Мы остановились у самых дверей в зал заседаний, и хэрринг повернулся ко мне.

— Они хотят прежде поговорить с тобой, — сказал он.

— А ты?

Огромное опухшее веко приподнялось, открывая выцветший голубой глаз.

— Кровь — не вода. Тем более такая кровь.

А когда я дернула на себя тяжелую дверь, он сказал мне в спину:

— Но ведь ты рассказала мне не все, дорогая моя, далеко не все.

С улыбкой я вошла и, пройдя несколько шагов, остановилась. Пришло время, и я снова смотрела на зал Совета, в котором я была последний раз после смерти своего мужа. Это была большая комната с высоким купольным потолком, расписанным под голубое небо с мелкими барашками облаков. Стены обшиты были светлым деревом, окна были высокие, от потолка до самого пола, и висели на окнах золотистые занавеси. Посреди комнаты на небольшом возвышении стоял полукруглый полированный стол, за которым сидело сборище призраков — или стая больших белых птиц. Хэрринги. Копны белоснежных одежд, выбеленные временем седины, полупрозрачные лица. Каждый из них выглядел так, что казалось — дунь, и он развеется как туман.

Они разглядывали меня насмешливыми старческими глазами и молчали. В комнате висела тишина, ломкая и тягостная.

— Захотелось мирной жизни, тцаль? — сказал, наконец, один из них, — Рожать сопляков и мужу портянки стирать?

Я посмотрела в окно. Ветви клена метались на ветру. Желтые, красные, бурые листья срывались с ветвей и взлетали — прямо в небо. Они носились в воздухе, как стайка вспугнутых воробьев. И мне тоже хотелось куда-нибудь улететь. Как сказал поэт:

Пробужденный сознаньем,

Не вернуться я не могу.

Все настигнуты птицы,

И становится лишним лук.36

— Так в чем же дело, тцаль?

Я молчала, и это молчание ничуть не тяготило меня. Я прекрасно понимала, что это все не всерьез. Они просто развлекаются за мой счет, и имеют, конечно, на это право. Хэрринг, сидевший справа, в самом крайнем кресле, пил из высокого стакана прозрачную жидкость, и я была уверена, что это не вода, а кое-что покрепче.

— Я так понимаю, — сказал вдруг один из хэррингов противным голосом, и мне стало интересно, таков ли его голос на самом деле, или он специально, — что девочка просто нашла себе мужика где-то на стороне и вообразила, что жить без него не может. Скорее всего, это кто-то из наших доблестных лордов, потому что ни один горожанин не польститься на Охотницу. Тем более крестьянин. Ну, что, я прав? Вы собираетесь стать достопочтенной леди, тцаль?

— Нет, — хмыкнула я, — Вы промахнулись на несколько лиг и одну реку.

Мои слова не сразу дошли до них. Но выражение лица сначала одного, потом другого изменилось, они осознали, и сразу шепот и смешки прекратились, и все они взглянули на меня. Что они подумали обо мне в тот момент, они, отличающиеся от нас, обычных Охотников, на половину пути к мирам Духа? Вряд ли то же самое, что я сама подумала бы при таких обстоятельствах...

— Вот как, — сказал один из них после непродолжительного молчания, — Что же, вы собираетесь перейти на ту сторону Черной речки? И сражаться против Охотников?

— Я собираюсь вернуться в свою родовую крепость. На Север.

— Навсегда? — спросил другой.

— Да, — заявила я с легкой улыбкой на губах, словно это слово "навсегда" было таким простым, словно оно не означало целую человеческую жизнь. Впрочем, перейдя свой мост и запалив его, я не боялась уже таких слов. Мне поздно было бояться, мост мой уже пылал вовсю. И захочешь — не вернешься.

— Вы вернетесь, — сказали мне.

— Нет, — сказала я, и улыбка моя стала еще самоуверенней.

Хэрринг, сказавший это, покивал головой. Это был еще относительно молодой, может быть, лет шестидесяти человек с кудрявой бородой и длинными волосами, в которых среди седины немало было и темных. Волосы его были собраны в хвост на затылке. Он внимательно смотрел на меня. И не улыбался. Тонкие губы были плотно сжаты.

— Но вы не сможете измениться, тцаль, — сказал он, разжимая неприятные свои губы, — У вас одна дорога, где бы вы ни прожили свою жизнь, она будет жизнью Охотника.

— Я знаю, — сказала я.

— О, черт! — вдруг воскликнул другой хэрринг, тонкий и белоснежный, — Я говорил, что это Перемирие не принесет ничего хорошего! Эта дурацкая экспедиция в пустыни не стоила такого риска. Да она и не принесла результатов...

Легкое удивление промелькнуло во мне и померкло. Какое мне, в сущности, дело было до этого?

— Посмотрите, — говорил он, указывая на меня рукой, — Это тцаль, тцаль отказывается от своей жизни. А сколько будет мердов, торренсов, адраев! У скольких теперь остались друзья или любовники на том берегу!

А тот, первый, с хвостом и кудрявой бородой, продолжал спрашивать меня:

— Вы хотите уехать туда, где больше не будет Воронов, и прожить там всю жизнь?.. Прожить всю жизнь в тишине и невозможности достичь полноты бытия? Разве вам не будет скучно, тцаль? Или пусто? Разве вы хотите ощущать эту пустоту каждый день — всю свою жизнь?

Я смотрела в его глаза и улыбалась прежней безмятежной улыбкой.

— Моя жизнь не будет пуста.

— Не будет? — почти шепотом спросил он.

— Нет, — сказала я, глядя на него широко открытыми глазами, — Нет.

— О, — коротко сказал он, наклоняя голову, и продолжал, — Он пойдет за вами, не вы — за ним? Как интересно. Вы переломили его отношение к женщинам? Почему вы так уверены?