Из подземелий, где он провел целую неделю один на один с горсткой кровожадных пираний, пытавшихся сожрать его плоть и пустить ему кровь из вен, его притащили четверо, причем со своей задачей справились только двое: третьего он задушил цепью еще на входе, а четвертому зубами вырвал кадык, когда тот пытался отстегнуть от его ключиц мясные крючья, на которые он был подвешен к потолку.
Изможденный бессонницей и борьбой с водными хищниками, последних двух он убить не смог, и его быстро скрутили и огрели по голове увесистой осиновой дубинкой, пропитанной каким-то нейролептиком, который при попадании в рану лишил его чувств.
Он знал, что эльф просто так его не оставит — в конце концов, он уничтожил больше половины отряда Безымянных! — но мог только гадать, какое наказание приготовил ему хозяин. Для него физическая боль стала явлением обыденным, даже обычным, и хозяин это прекрасно понимал, убедившись, что его раб-отступник успешно прошел испытание с пираньями, но что тогда? Что еще ужаснее можно придумать, чего еще не видел он, сам Безымянный?
Он в который раз пожалел, что не убил эльфа, когда был шанс. Хотя возможно ли это? Тот кинжал, который он всегда носил на шее, пах как-то странно, словно не принадлежал этому миру, и от одного его вида у него по спине пробегали мурашки. Нет, его не убьют, он будет страдать. И долго — намного дольше, чем до посвящения, и уж точно намного ужаснее, чем во время заучивания кодекса. Но, как уже говорилось, боль — явление переменчивое, она никогда не длится вечно. А смерть... Смерть уже ждет его в своих объятьях, заманивая тишиной и покоем, навеки.
— А вот и ты...
Эльф старался говорить спокойно, но это у него не выходило: в его голосе ясно читалась ярость и ненависть к его персоне. Без сомнений он хотел его убить, но осознавал, что смерть — слишком просто. О, нет, провинившиеся должны страдать, долго — бесконечно долго.
Краем глаза он заметил, как высокая седовласая фигура отделилась от теней у западной стены и сделала пару шагов в его сторону, чтобы пульсирующий синеватый свет осветил его одежды, а самое главное — цепь. Эту узорчатую длинную цепь черепашьего плетения с мелкими, но чрезвычайно острыми шипами он помнил хорошо — на ней всегда висел короткий продолговатый черный кинжал, заканчивающийся едва заметным крючком на острие, который при правильном использовании мог причинить особую, ни с чем не сравнимую боль.
Эльф, стараясь сдержать гнев и не кинуться на него с кулаками, поддел ногтем одну из звеньев цепочки и задумчиво качнул висящим на ней кинжалом, так что тот стал коротко переливаться загробным и холодным лазоревым цветом.
— Ты разочаровал меня, Безымянный. Очень разочаровал.
— Я... — он сглотнул, пытаясь преодолеть боль от сдавливающего горло железного ошейника, — я больше не Безымянный, ты, мразь!..
— Вот как? — эльф нахмурил тонкие изящные брови. — А почему я тогда могу сделать так?
Он перехватил черный кинжал у начала рукояти и слегка повел им в сторону, порождая новую волну боли, но уже не физическую, а психическую.
Его голову словно окатило ледяной водой, а затем бросило в печь. Мысли судорожно метались, виски все больше стискивало клещами, а эмоции рождались одна за другой, и когда не находили себе места в его голове начинали раздирать его разум на части, причиняя немыслимые страдания. Какая-то огромная сила, словно змея, вдруг проникла в его голову и стала стремительно извиваться, заставляя забыться, возжелать смерти, и от ее огненного касания перед глазами вдруг что-то ослепительно вспыхнуло белым светом, и разум лопнул будто надутый шар, который прокололи иглой.
Спина до хруста позвонков выгнулась, ногти впились в холодный гладкий камень пола. Он раскрыл рот в беззвучном крике, а затем просто выдохнул и упал, на несколько минут лишаясь самого себя и ощущая, как его обволакивает окружающая его тьма.
Да, он и не сомневался, что эльф его контролирует, но и представить не мог, что таким образом. Что только что случилось? Неужели хозяин всегда мог вот так просто вломиться в его голову и делать там все, что ему заблагорассудится? Тогда это значит, что он знал все? Знал, что он больше ему не подчиняется, что может предать в любой момент?
Он в ужасе раскрыл глаза. Денна! Нет, нет, нет, она в пещере, в безопасности. Ее там никто не найдет, но — о духи! — прошла уже неделя, а в ее шее осталась игла! Что могло с ней случиться?
— Я долго думал над твоим наказанием, — прошипел сквозь зубы эльф. — Поначалу я хотел тебя опустить в чан с кипящим маслом или скормить скрилингам, давая им отгрызать от тебя по кусочкам, но понял, что все это слишком банально, слишком легко — ты это переживешь, а если умрешь, то тебя уже не вернуть. Милосердие — не мой конек, наследник, и ты в этом еще убедишься.
Он подошел ближе, его руки дрожали. Он стиснул пальцы в кулак и уже занес их, чтобы нанести удар, но передумал и просто пнул его в бок, заставляя лечь животом на ледяной каменный пол.
Из глаз брызнули слезы. Безымянный распластался на полу, раскинув безвольно обвисшие руки и ноги, и закатил глаза, пытаясь унять хаос в своем разуме, который превратился в настоящую отбивную после вмешательства магии эльфа. Да, это несомненно была магия, но он не знал, какая и откуда. Надо разобраться в этом, пока не поздно, иначе он не сможет противостоять эльфу.
— Ты знаешь, кто ты такой, наследник? — эльф продолжал тыкать ему каблуком между ребер и выводить кинжалом странные узоры, нарушая его сознание и порождая сдавленные крики. — Ты лишь жалкий потомок тех "великих", что жили здесь до меня. И знаешь, что я с ними сделал? Убил! Убил каждого, кто встал на моем пути. Я убил их, сбросил их тела в жалкую выгребную яму догнивать оставшиеся дни их жизни рядом с дерьмом и отбросами! Я убил их и забрал их магию, я подарил людям бессмертие, я сам стал бессмертным! Да представляешь ли ты, какой силой я обладаю? Ты, ущербное дефектное звено в их роде?! — он положил подошву сапога на его голову и надавил так сильно, что хрящ в его носе хрустнул и сломался, а из ноздрей ручьями полилась кровь. — А знаешь ли ты, почему я их убил, а? Потому что они оказались слабыми, такими же слабыми и жалкими, как ты сейчас! Они, дюжина сильнейших демонов, проиграли в битве против одного! Он их уничтожил, а что сделали они? Сбежали! Сбежали как последние сучки, струсив, с единственным желанием отыграться на нас — на всех нас. На людях, на эльфах, на гномах... — его голос оборвался на высокой ноте, и ему потребовалось время, чтобы отдышаться. — Они действовали исподтишка, сначала понемногу подбивая этих безмозглых тупых людей возжелать мастерство гномов, а затем спровоцировали неравную войну, в которой гнусное приземленное человечество одержало верх над одной из древнейших рас мира. Когда гномов почти не стало, они принялись за эльфов, за нас! Нас тогда называли ольховниками, по цвету наших глаз и одежд, и снова люди стали нам завидовать, прознав, что все мы впитали в себя частичку магии. Они боялись нас, думали, что мы такие же жестокие и властолюбивые, как они. И снова эта дюжина трусов вмешалась в историю, действуя из тени. Они нашептывали королям свои идеи и, в конце концов, начали новую войну, в которой человек снова одержал верх, поддерживаемый своими мнимыми идеалами и другим откровенным бредом! — снова пинок в живот. — Нас истребили, нас осталась лишь горстка: я и еще пятеро. Среди выживших была и моя жена. И знаешь, что сделали твои так называемые предки? Убили! Убили! Убили! — с каждым яростным словом он словно ставил точку ударами и магическими мановениями кинжала. — Они пришли, только теперь уже лично. На моих глаза они отрезали мечом голову моей жене, а она была беременна. Беременна, ты слышал, ублюдок?!
Он судорожно вдохнул, пытаясь унять внезапно проступившие слезы (если бы Безымянный мог сейчас чему-то удивиться, то только этому), и отошел назад, снова скрывшись во тьме. Его голос стал звучать отстраненно и эхом отражался от стен, придавая его речи нотку потустороннего.
— Они сказали, что это урок ему — тому, кто встал на нашу защиту. Они сказали, что теперь я один и умру тоже в одиночестве, что меня никто не примет. И они были правы. Эти поганые тупые людишки убили бы меня на месте и попытались бы продать мою голову подороже, а остатки гномьего рода совсем обезумели и навряд ли могли бы считаться разумными. Я поклялся отомстить, а я всегда держу свое слово. Я искал их большую часть своей жизни, облазил все пещеры, о которых только знал, и все закоулки, о которых раньше даже представления не имел, но ничего. И только тогда я подумал, а что если эти мерзкие гнусные трусы, убивающие беременных женщин, сбежали в другой мир? Я отыскал заклинание, но цена за него была непомерно высока: я оказался на грани жизни и смерти. Я нашел их, но что я увидел? Они заперлись в своем дворце и пытались управлять королевством! Они управляли теми, которых хотели полностью уничтожить. И тогда я понял, что тут что-то не так. Может, перейдя границу миров, они тоже заплатили чем-то ценным? Чем-то, что мешало им просто поработить весь мир? Я оказался прав. Я направил против них народ, и те повелись так легко, что мне даже стало как-то жалко. Так просто! Но я хотел увидеть их смерть и увидел. Увидел, как их искалеченные тела летят вниз с внешней стены, утопая в отбросах. Я чувствовал, что начинаю умирать, да и я обещал людям бессмертия. Тогда я нашел здесь вот это...
Он протянул указательный палец куда-то вбок, и в той стороне вспыхнул огромный хрустальный шар на железной треноге, внутри которого клубился розоватый туман, в котором временами вспыхивали голубоватые молнии.
— Они копили магию, потому что у них самих ее почти не осталось. Сначала война, затем еще и еще, а потом и переход через границу миров. Они просто не способны были действовать и предпочли затаиться, не ослабляя хватки на шее человечества. Они копили магию в надежде вновь вернуть себе свое величие и захватить весь мир, но у них ничего не вышло! Ха! Я легко обставил их, обвел вокруг пальца, и они проиграли! Я подумал, а почему бы и нет? Я использовал их запасы магии, чтобы вернуть себе жизнь и волшебные чары, а затем просто заставил время течь намного дольше, тем самым обеспечив всем бессмертие. И разве мое правление не стоит того? Почему тогда они все возмущаются? Они получили то, чего хотели, разве этого мало?
Во тьме послышались легкие шаги, и свет, шедший от хрустального шара, осветил темный силуэт эльфа, который положил на него свою руку.
— Ну, а потом представляешь ли ты мою радость, когда я нашел тебя в том месте, которое сейчас эти идиоты называют Кровавым Храмом? — он хищно хохотнул. — Воистину прекрасное зрелище, наследник, а сколько крови! Кто же мог знать, что вы способны на подобное искусство? Я сразу разглядел в тебе страсть к убийствам, пытался наставить тебя на путь истинный, сделать из врага ближайшего друга, но ты струсил, как струсили и твои предки. Ты укрылся в шабаше под присмотром ведьм и носа за его пределы не показывал. Мне стоило огромных усилий добиться с тобой двух-трех разговоров, вновь перейдя сквозь границы миров, и я понял, что ты сам себе безразличен. Тебе не важно, умрешь ты или нет, тебе просто наплевать. Но что касается других — вот в чем твоя глупость. Я узнал, что Альма — эта старая шлюха — приходится тебе матерью и выставил все так, будто ей грозит беда, и ты сразу же кинулся ей на помощь. Какое благородство для вшивого демона!
Безымянный слушал его, но не понимал. Он не помнил своей прошлой жизни и не хотел ее помнить, а тупая боль в голове, которая буквально лишала его зрения, только помогала ему забыться, отстраниться от самого себя, ограждая от плохих воспоминаний.
— Ты использовал свою силу, и чем чаще ты это делал, тем большую власть я над тобой получал. Еще бы чуть-чуть, и ты бы полностью оказался в моих руках, но тут вмешалась эта девчонка, — эльф с омерзением сплюнул. — И ты повелся на нее ка какой-то четырнадцатилетний подросток! А следовало бы сначала узнать самого себя. Признайся, когда ты понял, что у вас все равно нет будущего? Когда составил план своей смерти, когда подговорил того горделивого рыцаря пристрелить тебя в спину, зачаровав его арбалет? — он выдержал паузу. — Хотя, я так думаю, сейчас ты все равно ничего не скажешь. Ты больше не наследник, ты — раб, мой раб. Ты нарушил непреложный закон, нарушил мой приказ, и ты поплатишься, я даю тебе слово.
Он сделал паузу, переводя дух и обдумывая свои слова.
— О, нет, тебя я мучить больше не собираюсь, по крайней мере, не сейчас. Ты сам обеспечишь мне такое наслаждение. Помнишь, я говорил тебе, что есть участь хуже смерти? Сейчас ты узнаешь об одной из них на примере одной нам известной молодой особы...
Через силу Безымянный поднял голову. Его тело тряслось от натуги, разум накалялся. Он нашарил глазами впотьмах подсвеченный силуэт эльфа и проследил за его взглядом, едва видя сквозь льющийся со лба пот.
Фиолетовый свет стал ярче, он быстро разгорался, особенно в той области, где раньше на мраморном помосте, к которому шла широкая лестница, стояли двенадцать тронов. Теперь там светилась большая темно-синяя пентаграмма, очерченная идеально ровным кругом с рогатыми переливающимися рунами, а прямо в центре, словно распятая на кресте, лежала...
— Денна?..
* * *
— Помнишь, ты как-то сказал мне, что больше всего тебя пугает пустота внутри? — хихикнул эльф. — Ты думал, я тебя не слушаю? Нет, я слышал все, каждое слово, произнесенное тобой в беспамятстве, и я все запоминал. Ты пуст, наследник, ты как обыкновенная оболочка без духа, способная только поглощать чужие эмоции и отражать их. Ты — паразит, и ты тянешься к другим, тянешься к свету подобно неокрепшему деревцу, но сам ты — тьма. Разве мало людей погибло по твоей вине? Разве мало крови ты пролил? Я приказал тебе убить ее на месте, лишая страданий, но ты ослушался! — прорычал он. — И теперь ты будешь смотреть на ее мучения.
Раздался громкий щелчок, в его ошейнике тихо сработал механизм, и две тонкие короткие вилки с двумя зубьями вышли из его двух сторон, врезаясь одна в шею, а другая в основание ключиц. Вскрикнув, Безымянный вынужден был поднять голову, и его глаза сами собой натолкнулись на Денну, которая лежала там, на холодном полу посреди странной пентаграммы, из линий которой лился лазоревый свет, с завязанными глазами и тихо стонала, стараясь прийти в себя.
"Нет! — хотел закричать ей он. — Не просыпайся, Денна, нет!" — но из-за странного устройства с зубьями не смог раскрыть и рта.
Преодолевая изничтожающую боль в голове, он приподнялся и вытянул правую руку вперед, чтобы подползти к девушке ближе, но рука застыла в воздухе и выгнулась под неправильным углом. Хрустнула кость, на пол хлынул фонтан крови, но Безымянный даже не вскрикнул, только стиснул зубы так, что те стали крошиться, и сдавленно захрипел, опасаясь из-за зубьев вилок повредить горло.
Эльф угрожающе качнул кинжалом на цепи.
— Ты будешь смотреть, я сказал! — прошипел он. — Как я смотрел, как твои предки убивали мою жену и моего ребенка, ты будешь смотреть, как мучается та, ради которой ты меня предал! Скажи мне, что она тебе пообещала? Себя? Ха, не поверю! Ты не такой дурак, ты еще хуже. Наверное, повелся на ее милое личико и невинный взгляд? Ну, что ж, это твой выбор. А это мой...
