— Ты говоришь, что я демон?..
— Демоны, как побочный процесс сотворения заклинаний ангелами неплохой вышел бы заголовок для жёлтой газетёнки — я оборвал сам себя. Бывает я вообще был персонажем из толпы, безликой, замечу, массовкой, да ты и сама это знаешь к чему это я? А к тому, что конечно, важно кем ты был, чего успел натворить, но по мне, так ещё важнее, кто ты теперь и чего ещё натворишь. Я вот
— Я гораздо старше тебя, имею чёткую цель, и не нуждаюсь в утешении. прервала меня не-милая-не-девушка. — Я просто задала вопрос. И хотела бы просто получить на него ответ.
Вот и утешай людей после такого.
Обидно даже стало как-то.
— А кто ты, по-твоему, хомяк?.. конечно, ты демон. Или по-твоему люди могут проваляться в таком вот убогом виде больше столетия и общаться после этого ещё с кем-то?
— Если судить по тем, которых приводили ко мне, могут. Могут, и не такое могут.
Совсем забыл, с кем разговариваю.
Если бы от всех инфицированных вирусом Cogito можно было избавиться, просто растерзав их тело, и оставив валяться на мусорке, нужды бы в изоляторе класса Легион не было. И всё же всё не совсем так, как видится это моей собеседнице.
— Поздравляю! У тебя сильно искажённое представление о нас, о людях. хлопнул я в ладоши.
— О людях, истинных людях, у меня верное представление, я ведь всё-таки поглотила воспоминания Брунхильды, а она была из истинных.
— А я из тех, кого вы зовёте грязными, и ответственно заявляю: не все из нас только и думают о том, как убить, изнасиловать и съесть ближнего своего, да и умираем мы от всякой чепухи, которую и причиной смерти называть стыдно.
— И это мне говорит существо, которое проспало несколько столетий, а сразу после пробуждения желало смерти ни в чём не повинных жрецам. Это я ещё не говорила, что девушки за время нашего разговора были упомянуты
— А что мне оставалось делать? Были бы эти девушки рядом мог поглядеть или, если повезёт, пощупать. Но нет же их только и остаётся, что говорить.
— То есть ты утверждаешь, что тебе и говорить не о чем, кроме как о девушках?
Это она верно заметила.
Занесло меня.
Но всё равно ведь весело.
И это просто отлично.
А что не вышла у меня красивая смерть жалеть не стоит, не изменить ничего и остаётся только, что шутить
Межреальность. Год 311 после Падения Небес.
— Думается мне, если уж происходит подобное, наверное, мы просто слишком далеко ушли от пути, указанного нам Истинным. дослушав мой рассказ о нескольких происшествия свидетелем которых я оказался, вздохнул проповедник.
Много десятилетия назад отобранный для проекта Vigilo Confido, но так и не сумевший стать паладином, теперь вёл он в монастырь Грегориат неофитов, в надежде, что хоть кто-то из них хотя бы выживет, став, как и он сам странствующим проповедником, поставляющим подающих надежды детей для проекта Мудреца.
— Следуя чужим путём, святой отец, можно потерять свой собственный. — осторожно произнёс я. — Но потерянное, обычно, можно найти. Пусть это будет уже не совсем то, что было потеряно, но всё равно ж лучше, чем вообще ничего.
Безымянка промолчала, видимо, всё верно я сказал.
— Кто другой, отрок, сказал бы, что слова твои пахнут опасной ересью, но помню я, что Истинный даровал всем нам пути разные, но все пути те ведут к нему.
Дабы не разочаровывать старика и не привлекать к себе лишнее внимание, я сотворил знамение, а потом быстро пробормотал пару строк восхваления Истинного.
— Вижу рвение в тебе, и веру твою вижу и радуется сердце моё.
Я смущённо улыбнулся той самой улыбкой которой улыбался, когда меня хвалили за враньё, принимая его за правду.
В этот раз враньё моё касалось отряда отца Жиллимана, который за последние несколько лет стал довольно известен в этих местах, а недавно пропал без следов, породив тем самым массу слухов, а также став причиной того, что маршруты движения последователей Истинного изменились, чтобы пролегать через эти края. Это осложняло жизнь грязным, таким, как я, если они, конечно, не умели врать, как умел это я.
Отряд отца Жиллимана, в общем-то ничем плохим и не занимался. Даже, если подумать, так делал дело нужное очищал окрестности от всякого рода нечисти, демонстрируя всем желающим мощь Царствия Истины, тем самым готовя земли к тому, что скоро они, и обитающие на них грязные станут частью Царствия.
Всё в чётком соответствии с доктринами, разработанными Мудрецом. Царствие под его руководством, пережив Падение Небес, и потери первых веков, стремилось не только вернуть утраченные территории, а вмести с ними власть, но и захватить новые, заняв лидирующую позицию в Лоскутном Мире. И это у них выходило, что пугало меня, но ни о каком организованном противостоянии с моей стороны происходящему речи быть не могло, да и Безымянка не позволила бы, правда, стоит признать, что всё же то тут то там выходило, что выходило.
Отряд отца Жиллимана пропал не без причины перед этим они в поселении, где мне позволили на некоторое время остаться, едва не сожгли старуху-знахарку, не без оснований уличив ту в связях с демонами и в том, что старушка не только добро творила, лечила-помогала, но и порчу наводила-травила. Сожгли бы, не реши они сперва избавиться от демонов, этих отродий Пустоты, у которых я часто пропадал истории разные, когда слушать, когда рассказывать.
Тогда я ещё что-то помнил из того, что знали те я, которыми мне никогда не стать, умирать не очень хотелось, а вновь просить о помощи Безымянку желания не было, вот и получили демоны информации сверх всякой меры, в основном из закромов Семипечатника, самые ранние его наработки, эволюционировавшие за два тысячелетия в его Асгард.
Отряд отца Жиллимана прекратил своё существование, а по окрестностям стали расползаться истории, мол у дорог местных есть хозяин, что не даёт творить несправедливость, и нет ему разницы истинные, грязные, демоны или кто ещё творит ту несправедливость нарушитель просто однажды сгинет, не оставив после себя и следа.
Пройдёт ещё почти тысяча лет и демоны те, как я и ставшие плотью историй о Хозяине Дорог, образуют Новый Дом.
Дородри. Год 917 после Падения Небес.
Двойная порция луковой похлёбки, гречневая каша с гусиными шкварками, полукольцо кровяной колбасы и ломоть чёрного хлеба, поглощённые мной только что, да квас, кружку с которую я осушил лишь на треть, отзывались в теле не сытым удовольствием, а тупой болью, мешали дышать полной грудью.
— Господи, ты вообще, смотрю, взрослеть не собираешься. слышимая только мной, вздыхает Безымянка. Зачем, я тебя спрашиваю, ты столько за один раз в себя запихнул?
Спорить со своей спутницей не хотелось.
Хотелось сдохнуть или поспать. Первое на так, чтобы слишком, а вот второе точно, тем более слышанная не одну сотню раз до уныния печальная песня о Ткаче ничего, кроме зевоты, у меня не вызывавшая, заполняла таверну наравне с запахом жаренного мяса, кислого пива и не менее кислым запахом немытых тел.
— Сдохнуть ему хотелось а мне бы хотелось, чтобы ты наконец повзрослел.
Это да.
Спорить с Безымянкой бесполезно, хотя бы по той неприятной причине, что она всегда права.
— Права, конечно, права. Вот говорила я тебе не искать замок?
Говорила это мягко сказано, но в тот момент идея сделать небольшой крюк и полюбоваться видом также широко, как и печально, известным Ползущим замком, казалась мне просто превосходной.
— Это ж каким боком может быть превосходной идея искать нечто, о наличии чего поблизости тебя предупреждают торговцы и рекомендуют принять сильно на север, дабы точно избежать встречи?
Может, может, когда в голове крутится несколько идеи относительно природы некоего Ползущего замка, а тут тебе прямо так и заявляют, что видели его следы и слышали его рёв вот буквально сегодняшним утром.
Глупо было упускать такую возможность, тем более всё разрешилось наилучшим образом, а что не ел несколько дней, так это мизерная плата за удовлетворённое любопытство.
— Вот на не ел несколько дней, остановимся поподробнее. Давай ты ещё раз мне объяснишь, чем ты руководствуешься, когда принимаешь предложенный мной фазер и вместо того, чтобы быть пожранным Ящером, убиваешь его, а потом, в тот же, замечу, день, отказываешься от предложенной мной еды. Отказываешься от еды на другой день, и на третий, отчего, замечу, страдаешь, хотя кусок хлеба это куда меньшая помощь, чем фазер, которым ты уничтожил Ползущий замок. Это ж ещё не говоря о том, что шестьсот двадцать девять лет назад ты гордо что-то там молол о том, что от краюхи хлеба откажется только полный дурак, а если ты и дурак, то никак не полный, а худой.
Когда это было-то? Ты б ещё мне тех ангелов вспомнила. Сколько ты потом со мной не разговаривала? Десять лет или пятнадцать-двадцать?
— Двенадцать лет, три месяца и восемь дней. По истинному исчислению, разумеется.
Вот и я о том, а ангелы-то были на вкус просто отвратны. Жёсткие, жилистые ничего общего с той красотой, что рисуют и ваяют в храмах Истинного. И я как бы, напоминаю, это они меня убить собирались, а потом, кто ж его знает, могли и съесть. С них станется, с этих пернатый, у них у всех с головой стало нехорошо после Падения Небес, хотя, если уж честно, то до Падения у них с головой было не так чтобы хорошо.
— Не нужно говорить о Падении будто бы ты не при чём. в словах Безымянки звучит упрёк.
Прошла уже почти тысяча лет после битвы, окончившейся Падением Небес, а один из моих бесчисленных грехов всё равно перевешивает все остальные.
Ну как мой уже сейчас по Миру ходят разные истории о том, что тогда произошло.
Люди начала-и-конца, например, говорят о Последнем Грехе, появление которого отвернуло лик Истинного от возлюбленных детей своих. Концепция Последнего Греха, как и многие вещи, помогающие Царствию Истины вот уже почти восемь веков вести победоносную войну против всего остального Мира, предложена Мудрецом, одним из Шуйцы, одним из наших, тех я, которыми мне никогда не стать. В вышеупомянутой концепции Последний Грех является материальной сущностью, возникшей из богопротивных помыслов грязных, которая должна была уничтожить весь Мир, но вмешательство Истинного этого не допустило, дав таким образом, возлюбленным детям его, как в общем-то и всем прочим, ещё один шанс, при этом Истинный, как и Небеса со всеми его обитателями, принесли себя в жертву во имя спасения Мира.
Теоретическое построение Мудреца дало людям начала-и-конца несколько простых и понятных выводов, вернувших стабильность и обеспечивших развитие общества.
Во-первых, объяснялось отсутствие Небес, а вместе с ними всей ангельской надстройки, контролировавшей и направлявшей людей начала-и-конца.
Во-вторых, давалось понять, что для возвращения Миру Истинного, необходимо уничтожить всё, что противно взору его, то есть всех рас, кроме людей начала-и-конца.
У грязных, к числу которых вроде как отношусь и я, фантазии оказалось побольше.
— У них просто не оказалось своего Мудреца, обеспечившего господство одной, выгодной ему, теории. ввернула Безымянка.
Тут она, скорее всего, как обычно, права.
Если отбросить в сторону откровенный бред, не имеющий даже отдалённого отношения к происшедшему, а также истории о том, что Истинному на том поле противостоял лишь Сатана, — то я бы выделил несколько основных теорий.
Первая теория теория о наличии Четвёрки Скрытых, неких сущностей, в разных трактовках имеющих разное происхождение, неизменно объединённых общей задачей не столько уничтожение Мира, сколько его разделение между собой. По мне так отличная теория, а в некоторых областях вообще пугающе точная, так как не узнать в Четвёрке Скрытых Сатану, Семипечатника, Командующего и Проповедника невозможно.
Вторая теория теория о наличии Пандемония сущности извне Мира, из Пустоты, и жаждущей только уничтожения этого Мира, как противного самой природе Пустоты.
Третья теория самая молодая из трёх теория о наличии Тёмного Повелителя, Богоубийцы, не Сатаны, являющегося согласно верованиям людей начала-и-конца антагонистом Истинному, не Последнего Греха, олицетворяющего грехи всего Мира, и не Пандемония, символизирующего внешнюю угрозу. Тёмный Повелитель свобода, безграничная свобода, та свобода, которая позволяет смертному бросить вызов богу и одержать победу.
— Не знаю, как там с победой над богом, но эта свобода точно позволила тебя, Тёмного Повелителя, застрелить. прервала меня Безымянка.
— Густав правда думал, что помогает мне.
Отвечая Безымянке, я врал самым страшным из возможных способов я врал самому себе. Густав Гиблер всадил мне пулю в лоб не столько из желания спасти меня от людей начала-и-конца, сколько из нежелания замарать едва зародившуюся легенду о Тёмном Повелителе сдачей этого самого Повелителя в плен.
— А не напомнишь ли ты мне, что ты сказал, когда очнулся спустя сто девяносто лет после попадания той самой пули в твою глупую голову?
— Это было три или четыре десятилетия назад, ты серьёзно думаешь, что я должен что-то там помнить? попытался я увильнуть.
Конечно, дословно разговор я не смог бы воспроизвести, но не помнить суть того знатного скандала, было бы для меня преступлением.
— Двадцать семь лет. Это было двадцать семь лет, один месяц и двадцать дней назад.
— По истинному исчислению, разумеется? ехидно уточнил я.
Разумеется, по истинному. Безымянка другим не пользовалась, полагая, что тринадцатимесячный календарь, содержащий в каждом месяце по двадцать восемь дней при семидневной неделе вершина эволюции систем отсчёта времени.
— Так ты напомнишь или мне напомнить?
— Что-то о том, что я больше не буду ввязываться в дела людей?
— Господи, как коротко и ясно изложена мысль, а ведь тогда она звучала куда более размыто и эмоционально, цитирую: гори оно да что бы я ещё раз да я я же им да что бы я вот же
Так и звучало уверен. И не только потому, что у Безымянки безупречная память, но ещё и потому, что где-то так и звучит каждый раз, стоит мне хоть во что-то ввязаться.
— Извини, опять глупость сделал. вздохнул я.
— В который уже раз. вздохнула она в ответ.
— Могла бы уже и привыкнуть.
— Уже бы и привыкла, если бы ты привык.
Так оно бывает делаешь глупость за глупостью, а всё равно не можешь к подобному привыкнуть. Хочется, ведь чтобы в этот раз не глупость вышла, а что-то хорошее, ждёшь, надеешься, а там там опять она, родная, глупость какая-нибудь.
— А ты начни слушать меня, там, глядишь, и глупости наконец перестанешь делать. незамедлительно последовало более чем стандартное предложении.
Простое решение непростой проблемы, да ведь только долго следовать советам, даже самым разумным, никак не выходит: обязательно возникает желание что-нибудь сделать не так, как нужно, а так, как хочется. Да и сбрасывать со счетов тот немаловажный факт, что стоит мне задержаться в каком-нибудь месте, так не я найду неприятности, а неприятности сами найдут меня. И так ведь было ведь не раз, причём в последний раз вообще получилось совсем уж не весело.
