"Кинжал в Виши"

Мастер Гийом потянулся к плоскому круглому постаменту, который поддерживал голову Катуан — так он ее назвал. Сквозь занавеску мне показалось, что он повернул какой-то шишковидный выступ, торчащий из ее основания.

— Она сделана не так, как остальное, — прокомментировал он. — Качество изготовления более грубое, сплав мягче.

— Она была вставлена в меня Иваном Полподбородка в качестве средства принуждения. Вынь ее, чтобы я могла завершить нашу сделку.

Он хмыкнул, напрягаясь. — Да.

— Хорошо. Этого достаточно. А теперь приготовься к моему сиянию.

Мастер Гийом убрал руки и сел, положив их на стол — положив, как я теперь разглядел, рядом со стопкой рукописных листов, рядом со своей ручкой и чернильницей.

Яркая медность сочилась из Катуан, просачиваясь сквозь ослабленную пробку в ее горле. Она двигалась как организованная, целостная форма, а не рассеивалась, как дым. Сияние образовало сияющую ветвь между Катуан и головой моего хозяина. Мой хозяин напрягся при первом же прикосновении. Сияние окутало всю его голову, а затем, казалось, ушло в него.

Ветвь втянулась обратно в Катуан.

Мой хозяин задрожал на своем месте. Его на мгновение охватил паралич, как будто он страдал от того же недуга, что и Бернар. Но это было что-то новенькое и, должно быть, возникло в сиянии. Даже тогда, на каком-то подсознательном уровне, я понимал, что сияние овладело его разумом и в какой-то степени контролирует его.

Мой хозяин схватил ручку. Он обмакнул перо в чернила и с автоматической быстротой перенес на бумагу. Начал записывать строки. Они вырывались из него со сверхчеловеческой скоростью одержимого. Едва он дописал страницу, как потянулся за следующей.

Я напрягся, чтобы лучше видеть. Бочка заскрипела подо мной, и я чуть не потерял равновесие. Удержался, не упав на фургон, но не раньше, чем моя неуклюжесть насторожила моего хозяина. Хотя он продолжал писать с той же бешеной, невозможной скоростью, его взгляд метнулся к окну. Я понял, что он был в полном сознании, даже когда находился в плену у Катуан.

Я спустился с бочки и отступил, опасаясь тайной сделки, заключенной между Гийомом из Гента и медной головой Катуан.

* * *

Я встретился с Бернаром после представления и поклонов. Он все еще был в костюме и ел хлеб с соленым рагу в маленькой комнатке рядом с кухней.

— Ты выглядишь так, будто готов упасть, мальчик, — улыбнулся он. — Все в порядке?

Я подумал о том, какие неприятности могут возникнуть между Бернаром и моим хозяином из-за одного-единственного неосторожного замечания. — Все в порядке, сир.

— Посиди со мной. Поешь немного мамонта. Мне сказали, что скоро у нас будут гости.

— Гости, сир?

— Два всадника из Невера. Они прибыли сегодня вечером, измученные путешествием. Повар готовит что-то для них. Они слышали, что я был в Люцерне, и хотели бы засвидетельствовать свое почтение.

— Они солдаты, сир?

— Наемники, — прошептал он с оттенком отвращения. — Но полагаю, что каждый человек должен зарабатывать свою долю так, как считает нужным. — Он откусил кусочек хлеба. — Где Ги?

— Думаю, мастер Гийом работает над новой пьесой, сир, — сказал я, и это было настолько близко к правде, насколько я мог уклониться от ответа.

— Возможно, это будет нашим спасением. Наконец-то что-то новое. Если он закончит.

Я мысленно вернулся к своему хозяину, охваченному этим великолепием.

— Думаю, на этот раз он сможет, сир.

Наемники, Томас и Марко, прибыли, держа в руках кружки и тарелки с хлебом и мясными субпродуктами мамонта. Они представились, грубоватые и дружелюбные, с некоторым благоговением относившиеся к нашему мастер-солдату. У обоих были пышные бороды и множество шрамов и боевых ранений. От них пахло лошадьми и порохом.

— А это Руфус, мастера, — сказал Бернар. — Он наш самый молодой актер, но такое же важное связующее звено, как и любой другой в нашей компании.

— Ты был в сражении, Руфус? — спросил Марко с приятным интересом.

— Нет, хозяин. Когда-то я был вором, и меня приговорили к повешению. Мастер Гийом, наш драматург, сжалился надо мной. Он умолял судью позволить мне присоединиться к труппе, пообещав, что я исправлюсь.

— Он так и сделал, — с чувством добавил Бернар. — И даже более того, Гийом учит его письму и чтению. Сколько слов ты сейчас знаешь, Руфус?

— Больше пятидесяти, сир. — На самом деле их было почти сто пятьдесят, но я не любил хвастаться. — Думаю, что когда-нибудь я хотел бы писать пьесы, как мастер Гийом.

— Ты справишься, — кивнул Бернар. — Я верю. Путь может быть долгим, но ты доберешься туда. — Он взял одно из ружей, которые наемники принесли к столу. Это была винтовка с частицами, которую переделали в мушкет, но она по-прежнему имела прекрасный оптический прицел. — Отличная штука, — одобрил он, опуская глаза к прицелу. — За одни только эти линзы можно было бы получить бешеные деньги. Никто так хорошо не полировал стекло уже шестьсот лет.

— Думаю, они немецкие, — сказал Томас. — Это ружье принадлежало моему прадеду, когда в батарее еще был заряд. Мой дед переделал его еще до моего рождения.

— Когда-то у меня было оружие с термографическим прицелом, но оно было потеряно в Люцерне, — вспоминал Бернар с нежностью во взгляде.

— Мы ужинаем по случаю этой встречи, — сказал Марко, улыбаясь своему спутнику. — Сейчас осталось не так много мужчин, которые были там. Многие будут настаивать на том, что они были, но на тебе не лежит печать обманщика. Остальные слишком охотно рассказывают свои истории. Что касается тебя, друг, то я чувствую, что нам пришлось бы вытягивать их из тебя щипцами.

— Рассказывать особо нечего. В тот день я сражался, убил несколько человек, и еще несколько человек пытались убить меня, и по какой-то счастливой случайности я не лежу в земле.

Они немного поговорили о сражении, Бернар скромно уклонился от большинства вопросов, но поделился достаточным количеством воспоминаний, чтобы удовлетворить мужчин.

— Мы хотели поговорить с тобой о другом, помимо твоей храбрости в том сражении, — сказал Томас. Он взглянул на своего спутника. — Мы слышали о фургоне, брат. Похожий на ваш, красочно раскрашенный, с красивыми деревянными панелями, видели на дороге из Вьерзона.

Бернар отхлебнул эля. — Что скажете, мастера?

— Несколько солдат ищут именно этот фургон. Говорят, что "Ландмастер" перевозил на юг что-то ценное, когда попал в засаду. Люди императора были убиты. Никто не выжил.

— Ни один?

— Ни одного, — искренне подтвердили наемники в унисон.

— Было бы прискорбно, если бы нас приняли за этот фургон, — сказал Бернар.

— Да, — согласился Марко. — Но это были не актеры. До нас дошли слухи, что это были бродячие воры. Их было семь или восемь в повозке, запряженной четверкой, а может, и шестеркой. Они разграбили обломки "Ландмастера" и унесли ценную вещь, прежде чем им стало плохо из-за повреждения атомного реактора "Ландмастера".

— С какой целью?

— Чтобы доставить это на восток, — ответил Томас. — А затем договориться об обмене с теми же безбожными стрелками, которые устроили засаду.

— Почему эти стрелки не забрали эту штуку сами?

Марко пожал плечами в ответ на это объяснение. — Это были неверные из-за границы, и после засады начался большой хаос.

— Неверные из-за границы. — Бернар кивнул, как будто этого было достаточно для решения любой головоломки.

— Мы подумали, что тебе следует знать, — продолжал Томас, — потому что ходили слухи, что один из этих воров тоже был солдатом, возможно, ветераном военной кампании, как и ты. Тебе и твоим веселым друзьям следует знать, что вы путешествуете опасно похожими на этих разбойников.

— Нам нечего бояться, — сказал Бернар, бросив на меня ободряющий взгляд. — Если нас остановят солдаты, в любой момент нашего путешествия, мы объяснимся, к их удовлетворению.

Наемники обменялись зловещими взглядами. — Я бы не был так уверен в этом, друг Бернар, — осторожно сказал Марко, с еще большей осторожностью подбирая слова, как рыбак, ступающий на лед. — Говорят, что эти солдаты были... чрезмерно усердны.

Бернар приподнял бровь. — Чрезмерно усердны?

Томас понизил голос до шепота. — Я был свидетелем гнусных дел, сир, и, полагаю, ты тоже. Ты должен знать, на что способны мужчины. Возможно, нам не следует говорить о таких вещах в присутствии этого парня.

— Он играл в пьесах, полных убийств, изнасилований и увечий, — ответил Бернар с первыми признаками растущего нетерпения. — Может слушать все, что нужно сказать.

— Никому из тех, кого они задержали, не позволили идти своей дорогой, — сказал Марко. — Они допрашивали без какой-либо жалости. Женщины, дети — это не имело значения. Они сожгли и закололи их вместе с мужчинами, и движутся на юг, в сторону Мулена. — Его пробрала холодная дрожь. — Что бы ни было в этом "Ландмастере", это искали очень тщательно.

— Несомненно, это так, — сказал Бернар. Он вытер лицо салфеткой и попытался подняться со стула. — Что ж, мастера, было приятно познакомиться с вами. Тем не менее, у нас с мальчиком завтра еще одно выступление, и нам нужно отдохнуть.

— Конечно, — сказал Томас.

Мы оставили наемников наедине с их трапезой. Как только оказались вне пределов слышимости, Бернар признался: — Лжецы, Руфус. Или, по крайней мере, доверчивые дураки. Солдаты императора никогда бы не опустились до таких поступков.

— Зачем им придумывать что-то подобное?

— Лояльность наемников так же слаба, как и тушеное мясо мамонта. Они видят в солдатах честь, которая, как они знают, никогда не будет принадлежать им, и горько обижаются на них за это. — Он задумчиво кивнул. — Тем не менее, в воздухе явно витает страх, а страх может подтолкнуть невежд к странным поступкам. Нам лучше всего отправиться в путь.

— Еще надо доиграть оставшиеся спектакли, — заметил я.

— Верно, но мы не сильно пострадаем, если сократим наш ангажемент на день или два. Я поговорил с владельцем, и с этим нет никаких сложностей. Билеты на завтра пока не продавались, и есть турецкий гипнотизер, который может заменить нас.

— Вы сказали мастеру Гийому?

— Я сообщу новость за завтраком. Он, без сомнения, будет доволен. Чем раньше мы начнем на новой площадке, тем скорее он сможет представить миру свою замечательную новую пьесу.

Я вспомнил Катуан, моего хозяина, рука которого сгибалась, как у безумного скрипача, наигрывающего свои мелодии.

— Кем был Иван Полподбородка, Бернар?

— Одним из самых жестоких военачальников Прибалтики. — Бернар придержал для меня дверь. — Примерно за триста лет до твоего рождения. Почему ты спрашиваешь?

— Услышал это имя, и мне стало интересно, кто это был, — сказал я.

* * *

К тому времени, когда мы выбрались за городские ворота Мулена и выехали на открытую дорогу, мастер Гийом уже подготовил нашу новую постановку.

Он сидел с нами в грохочущем фургоне и читал вслух наиболее важные отрывки, объясняя основные моменты сюжета. Он был доволен собой, поглядывал на нас поверх очков и время от времени набивал трубку. Мы слушали, завороженные: даже я.

Благодаря тому небольшому опыту, который у меня был, я понял, что "Рыцарь, дьявол и смерть" будет иметь безусловный успех. В целом пьеса была приятной, баланс между действием и самоанализом был гармоничным. Речи были изобретательными, сильными и трогательными, пронизанными остроумием и проницательностью. Ручейки юмора пронизывали пьесу, подчеркивая самые трагические повороты. Были неожиданности и развороты. Концовка повторяла начало, но не в точности.

— Мы сможем подготовить все к приезду в Виши, — сказал он нам, когда фургон с грохотом катил по уютным лесочкам и открытым фермерским угодьям. — Ида, ты играешь леди Мартелло. Роль была написана специально для тебя.

— Правда, Гийом? — спросила она, чутко реагируя на такую фальшивую лесть. — Но я могла бы поклясться, что ты работал над этой пьесой еще до моего присоединения к труппе.

— Ранние наброски, до того, как я понял суть, — отмахнулся он, кладя ей на колени текст. — Только когда ты поднялась на борт, я, наконец, увидел свою зацепку.

— Ну, это же способ зарабатывать на жизнь, — сказала она, начав бормотать речи. Затем резко остановилась, удивленная. — Знаешь, на самом деле, это не самое худшее дерьмо, которое ты когда-либо написал.

Фостен схватил свои листы. — Бьюсь об заклад, во втором акте он все растеряет.

— Нет, — сказала Розмари, облизывая пальцы и переворачивая страницы. — Я заглянула вперед. По мере продолжения действие только набирает обороты.

— Я говорил тебе, что у него есть еще одна хорошая пьеса, — вставил слепой Бенедикт. — Ты дал мне роль, Гийом?

— Да, в третьем акте, после дуэли. Я научу тебя репликам — они не обременительны.

— Большое тебе спасибо, мастер. Полагаю, я снова буду дураком или пьяницей?

— Кем еще? — ухмыльнулся Фостен.

— А для меня есть роль? — робко спросил я.

— Ну, ты же молодой выскочка, бросающий вызов сквайру леди Мартелло, сиру Септимусу, которого играет Бернар.

— Кто победит?

— Ты — сквайр погибнет на дуэли, убитый самым предосудительным образом в результате нечестной игры. — Он предостерегающе поднял палец. — Но это не более чем временная победа. Ты продал свою душу дьяволу, чтобы победить Септимуса, и тебе придется заплатить.

Бернар выглядел огорченным. — Еще одна пьеса, еще один из его шедевров, в которой я погибаю до конца.

Мастер Гийом великодушно махнул рукой. — Но ты будешь настаивать на том, чтобы умереть так великолепно. Как еще я могу использовать такой редкий талант?

Бернар листал свои страницы, пока повозка тряслась по рытвинам и ухабам. Его руки слегка дрожали: сегодня ему стало хуже из-за паралича. У моего хозяина также дрожали руки, а на лице застыло выражение напряжения, как будто он не отдыхал много дней. Я подумал о том, каких усилий стоило не только создать черновой вариант этой пьесы, но и переписать ее для всей труппы.

— Уверяю тебя, брат, перед смертью ты получишь несколько хороших ролей, — сказал он Бернару.

— Потом я умру. На этот раз от кинжала, меча или пистолета с частицами?

Мастер Гийом задумался. — Я думаю, от пистолета.

* * *

По пути мы время от времени останавливались. Однажды поступило сообщение о появлении дикого кабана в ближайшем лесу. Бернар уговорил всю труппу устроить веселую охоту, и мы отправились в путь, за исключением мастера Гийома, который заявил, что слишком устал для такого развлечения и хотел бы продуктивно потратить время на дальнейшую композицию.

— Ты дал нам золото, брат, — тепло заверил его Бернар. — Дай своей руке отдохнуть день или два.

— Муза со мной, — объяснил мой хозяин. — Я не могу отказать ей в удовольствии, когда она звонит. Не утруждайте себя, друзья. Но, пожалуйста, спой какую-нибудь песню, когда будешь возвращаться, чтобы я отвлекся от своих мечтаний о сотворении мира.

— Песню для Ги? — Бернар криво улыбнулся, потому что просьба, должно быть, показалась ему странной. — Думаю, смогу спеть песенку с таким названием, хотя и не уверен, что помню слова. Так тому и быть! Но ты заслужил гораздо больше, чем просто песню, брат.