Не будите Зверя!

Марк расстегнул ремень, поднялся, рюкзак с персональным микротерминалом и минимумом вещей отправился на плечи. В толпе пассажиров он отправился, мимо дежурно улыбающихся стюардесс, на выход.

Он забронировал номер в дешевой гостинице 'Туи' в одном из множества унылых рабочих поселков-спутников, тесным кольцом бетонных модулей и ржавеющих коммуникаций, обступивших сияющий Нью-Ливерпуль. Здесь ютилась обслуга блистательного города: техники с замыленными глазами, операторы уборочных дронов, разнорабочие с вечно пахнущими машинным маслом руками. Именно в одном из таких неприметных, пропахших пылью, дешевым фастфудом и отчаянием поселений, скрывалась и его жена — Анна Воронова.

Пластиковая капсула воздушного такси, едва слышно жужжа, рассекала насыщенный солью воздух над морским заливом. Дорого, но на деньги ему было плевать, на счету все еще ломился от цифр. Внизу разрезая изумрудную гладь, медленно всплыло из водных глубин огромное судно-платформа, обслуживающее донные фермы по выращиванию моллюсков, крабов, водорослей. Оно напоминало ржавого стального краба, — уродливый, но жизненно важный орган этого мира. Марк с безразличием отвел взгляд. Его мир сузился до одной цели.

Дверь гостиницы захлопнулась, словно крышка гроба, отсекая от истошных воплей уличных продавцов, шума ветра и настойчивого, словно зубная боль, гула электроавтомобилей и унылой песни уличного музыканта.

Пронзительная тишина. Холодно, мертво сверкали пластиком стены. Воздух в длинном, как пульмановский вагон, холле спертый и густой, хоть ножом режь, с примесью химического освежителя, безуспешно маскирующего стойкую смесь влажной ткани, остывшего жира и пыли. В противоположном конце, у лестницы, за стойкой из грубого нешлифованного дерева сидел массивный маори в традиционном плаще с черными кисточками. Темные волосы тускло блестели. Лицо, испещренное священными узорами та-моко, хранило каменное спокойствие. В одной руке он сжимал пластмассовую коробку 'Доширака', в другой — миниатюрную пластиковую ложку, казавшуюся игрушечной на фоне лопатообразной ладони. При виде Марка он не пошевелился, лишь медленно поднял от еды темные обсидиановые глаза. Он смотрел так, как человек смотрит на надоедливое насекомое: вроде бы и прихлопнуть ладонью, да пошевелится лень. Тяжело вздохнул. Лишь затем с преувеличенной неохотой положил коробку на столешницу рядом с иллюстрированным глянцевым журналом с полуголой красоткой на развороте и выжидательно уставился на Марка.

— У меня забронирован номер. Моя фамилия Воронов. — Голос Марка прозвучал глухо, напряженно. Скинутый с плеч рюкзак повис в руке.

Администратор с демонстративной неспешностью провел, оставляя жирный след, толстым пальцем по заляпанному экрану планшета.

— Бронь есть... — протянул, растягивая слова. — А предоплаты... нет. — Пауза повисла тяжелым молчанием. — Наши правила железные: только наличные. Минимум за сутки вперед. И никаких карт. — отчеканил, каждый звук пропитало холодное пренебрежение к очередному бледнолицему, приползшему услужить господам из Нью-Ливерпуля.

По спине Марка пробежала дрожь ярости — не слишком гостеприимно! Покопался в рюкзаке, с силой швырнул на стойку несколько смятых кредиток, упавших рядом с 'Дошираком'.

— Этого хватит?

Маори не удостоил его взглядом, только поджал вареники губ. Поднял купюры и с театральной медлительностью пересчитал дважды, проверяя на просвет каждую банкноту. Смахнув деньги в ящик стола и, словно нехотя положил на столешницу ключ-карту — потертый пластиковый прямоугольник с потускневшим магнитным слоем и номером: 307.

— Третий этаж. Лифт сломан. Вода с восьми до десяти. Опоздаете — умывальник в конце коридора. Шум после двадцати двух — проблемы ваши. Тишина — наше правило.

Еще несколько мгновений Марк сверлил взглядом равнодушно глядящего маори потом забрал карточку.

— Не очень гостеприимно, — он резко повернулся и направился к лестнице, ощущая спиной провожающий его равнодушный, словно у крокодила, взгляд.

Номер встретил ледяной затхлой прохладой и устрашающей тьмой. Пахло старым горем, плесенью и чужим горьким отчуждением. И не было черноты более темной и у нее был страшный голос. И от нее не спасешься. И она на тебя нападет, вооруженная мыслями об убийстве, которое ты совершишь завтра. Тьма снаружи, тьма, клубящаяся внутри тебя. Миг слабости и ты погиб, окончательно погиб!

'Зачем я здесь? Неужели не понимаешь, что все бесполезно? Ну убьешь ты ее, если сможешь, неужели это что-то вернет назад?' Он яростно помотал головой. Как бы он хотел вернуться назад, в прежнюю жизнь! Прочь мысли, мысли прочь!

Постоял в темноте. Лицо его, вдруг, изменилось, взгляд уже не казался взглядом страдающего человека, что сетует на судьбу, — внезапно он стал острым и цепким, морщина на переносице разгладилась, губы отвердели.

Итак, он близок к исполнению плана. Физик Воронов привык все делать по плану...

Щелкнул выключатель, над головой моргнула, зажглась лампочка без абажура — изгоняя тьму и безжалостно оголяя все вокруг. Кружилась в холодном электрическом свете пыль. Убогая обстановка самого дешевого номера — продавленный матрас на пластиковой кровати, на полу потертый ковер с нечитаемым узором, липкий от пыли и влаги; огромное желтое пятно на потолке, похожее на карту забытого острова, столик с раскрытой коробкой с надписью по-английски: 'Вино' и стулом у задернутого шторой окна. Тускло блестел сенсор встроенного шкафа в стене.

Первым делом открыл окно — проветрить номер и изгнать тьму, из кейса появился микротерминал. Сумку швырнул в пыльный угол.

Присел на край кровати, жалобно и громко скрипнувшей под немалым весом, воткнул в розетку с расшатанными контактами блок питания. Палец коснулся кнопки запуска. Процесс показался вечностью. Наконец на экране вспыхнул рабочий стол. Марк с лихорадочной поспешностью подключился к единственной точке доступа в гостинице 'Free Public_Wi-Fi', пароль от него был написан прямо на ключ-карте. Сеть была медленной, забитой до предела, но это первый шаг к тому, чтобы найти ее.

Марк перехватил управление видеокамерами в городке — операция рискованная, но уголовное преследование казалось приемлемой платой за возможность найти Анну.

Система безопасности поселка оказалась дырявой, словно решето — устаревшее оборудование, стандартные пароли, нулевая защита. Через полчаса он получил доступ ко всем камерам наружного наблюдения и камерам дронов и роботов.

Простенький поисковый джин обнаружил Анну. Марк удивился — беглянка обнаружилась на записи с камеры над входом в соседний отель 'Арики' — такой же обшарпанный, с облупившейся краской и ржавыми водосточными трубами. И эта было странно. Что она делает там? Неужели у любовника не нашлось средств на достойный отель?

Анна выходила из гостиницы утром. Всегда одна. Спешила куда-то и вскоре возвращалась с двумя бумажными пакетами из местного магазина, один раз просто стояла у входа, словно в нерешительности, глядя в сторону сияющих алмазов башен Нью-Ливерпуля.

Но мужчины рядом с ней не было. Ни на одной записи. Ни вчера, ни позавчера, ни за всю прошлую неделю.

Снова и снова пересматривал Марк записи, с мрачной надеждой вглядываясь в тени возле входа. Возможно, любовник осторожен? Или он в Нью-Ливерпуле, а Анна ждет его здесь? Но тогда зачем ей этот захолустный городишко? В голове зрело недоумение, постепенно перерастая в раздражение. Где же этот призрак, ради которого Анна бросила все? Почему ее всегда видно одной?

Какая-то неоформленная мысль мелькнула в голове, и он застыл перед микротерминалом в позе учуявшего дичь борзого пса. Увеличил изображение, пытаясь разглядеть лицо. На картинке невозможно было понять его выражение — счастлива она или несчастна, напугана или спокойна. Одинокая фигура в пошарпанных дверях дешевой гостиницы. И никого рядом.

Марк задумчиво поджал губы и откинулся на скрипучую спинку кровати. От бессонной ночи кожа чуть скуластого лица отливала синевой, из ввалившихся глазниц устало глядели сухие глаза.

Значит, не все так просто. Загадка только усложнилась...

В номере пахло сыростью и, едва различимо, ее духами. Когда-то так любимыми, а теперь ненавистными. Мертвая, оглушительная тишина.

Накануне он заснул под утро, и приснилась ему Анна. Она шла по улице, плавно покачивая в свете фонарей бедрами. Во сне его охватила тупая злость — на себя. За то, что помнит. За то, что даже во сне не может отвернуться. Там еще что-то было, но не помнил. Только это жгучее, позорное раздражение на самого себя осталось с ним и после пробуждения.

Луч пробился сквозь щели жалюзи, солнечный 'зайчик' торопливо скользнул по потрескавшемуся пластику подоконника, каменно-спокойному лицу мужчины на потертом дерматиновом кресле напротив окна, голым стенам, пожираемым сыростью. Упал на лицо спящей женщины, неожиданно он заметил, как за считанные дни изменилась Анна. Лицо бледное и неестественно худое, словно у монашки, с тенью былой ухоженности. Из-под одеяла высовывалось худое плечо с выпирающими ключицами. Выглядела она словно после тяжелой болезни. Глаза медленно открылись.

Первый взгляд был пустым, безразличным.

Женщина вяло махнула рукой, словно, не веря глазам и повернулась на бок, но тут увиденное, дошло до затуманенного сном разума. Резко повернулась. Рывком села на убогой кровати, уставилась со страхом и непонятным отчаянием, словно не могла поверить самой себе, на неподвижную, серую фигуру напротив.

Прищуренные глаза в паре десятков сантиметров от нее были словно две амбразуры, готовые выплеснуть пулеметную очередь. Два раскаленных угля на почерневшем от бессонной ночи и немой ярости, и ужасе лице. Она увидела, как на мгновение мужские пальцы стиснули подлокотник кресла. Она ожидала вспышки ярости, однако мужчина молчал.

Ею овладело жуткое, всепоглощающее желание — обратно. Вернуться в мир 'до'. В тот миг, когда еще ничего не произошло. Заставить мозг не думать, не чувствовать.

Это даже не страх. Куда глубже — инстинктивный позыв защитить психику от запредельного напряжения. Она приняла неизбежные потери, собственную судьбу и смирилась. И вдруг... все обрушилось снова. Это словно срываешь с кровоточащих ран намертво присохшие бинты.

— Ох... — Анна упала в кровать, перевернувшись на живот, уткнулась носом в тощую подушку. Узкие ладони прикрыли плечи тонким одеялом. Несколько мгновений безмолвствовала.

— Как ты меня нашел? Тебе не надо было меня искать! Не надо! — просипела хрипло от сна и отчаяния, разрывая тишину, словно перетянутую струну.

— Все элементарно, словно атом. Я просто подарил тебе ужин — вчерашнюю пиццу 'Пепперони', — каждое слово Марка било с силой кувалды. Он сделал паузу, давая вспомнить робота-доставщика, привезшего оплаченный бонусами из общего прошлого заказ. Ту самую пицца, которую они заказывали, отмечая мелкие победы. Голос стал ледяным. — Повар оказался с фантазией — добавил в соус специальный ингредиент. Быстрорастворимый и безвкусный. Пока ты спала я добавил новый ключ в систему доступа к двери. И вошел. Ждал. Смотрел, как ты сладко спишь.

Им овладела горькая, ядовитая радость. Наконец-то он выплеснет в лицо ей всю ту обиду, что клокотала в груди последние несколько дней. И, одновременно почти физически ощутил, как жжет коробка в кармане с единственной таблеткой: с ядом и понял, что не сможет. Несмотря ни на что — не сможет и от этого еще больше возненавидел ее.

Анна резко повернулась, и Марк увидел полный ужаса взгляд глаз цвета бутылочного стекла, настолько больших, что в них можно было утонуть и, тут же снова уткнулась в подушку.

Он понял — момент приближается. И впервые сквозь ярость прорвался леденящий страх. Холодный свинец разлился по жилам, желудок ушел в пятки. 'Боже, как же страшно... — пронеслось в голове. — Убить. Даже этого человека. Потому что ты... ты все еще любишь ее'.

Марк молчал, и тишина в номере стала звенящей. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить слово. Когда он заговорил, голос был хриплым, сорвавшимся на шепот.

— Ты бросила меня... Ладно. Твое право. Я... я мог бы это пережить. Но детей! — последнее слово вырвалось свирепым рыком, полным такой боли, что Анна невольно отпрянула.

Женщина сжалась в комок под одеялом. Кажется, она даже простонала, и это на секунду остудило праведный гнев. Но лишь на секунду.

Она медленно повернула к мужчине лицо — бледное, почти прозрачное. В ее глазах не осталось ни страха, ни вины, ни желания оправдаться. Лишь пустота. Выжженная, бездонная пустота, на дне которой плескалось усталое отчаяние.

— Ты ничего не понимаешь — любовника нет. И никогда не было. Я все выдумала, чтобы ты не помчался за мной, — голос ровный и какой-то мертвый. Такими, наверное, говорили бы зомби, если бы они существовали не только в глупых фэнтези и сказках — Анна замолчала, прикусив губу, не отрывая странного, остекленевшего взгляда от мужа.

Марк вздрогнул, будто от удара тока, сглотнул вставший в горле ком. Затем открыл рот. Закрыл. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова обрести дар речи.

— И... Что же это... было? — произнес раздельно каждое слово.

Женщина коротко всхлипнула, не поднимая на мужа упертый в пол взгляд.

— У меня диагностировали рак. Тот самый, Стремительный. (быстротекущий рак, какого не было вначале 21 века, курс лечения от него доступен только мультимиллионеру) — она говорила как-то устало, словно рассказывала чужую историю, — Ошибки быть не может. Помнишь я ходила в частную клинику? Так они просто подтвердили диагноз.

'Рак... Стремительный...' — слова повисли в воздухе, обжигая, как раскаленное железо. Он кивнул, отводя взгляд — что-то такое он смутно припоминал. Теперь ее странная нервозность последних месяцев, внезапные слезы и отстраненность обретали чудовищный смысл. Все приобрело смысл и логику, и он понял — это правда. 'Боже, какой же я дурак! Боже!' — пронеслось в голове с такой силой, что бросило в жар. Коробочка в кармане не пекла — жгла сквозь ткань.

— Ну пойми же! Через два месяца я не смогу сама дойти до туалета! А еще через несколько — не вспомню имен детей! Ты хочешь, чтобы они запомнили меня сумасшедшей старухой, которую нужно кормить с ложки и, которая гадит под себя?! Чтобы ты, мой любимый, вытирал мне слюни и слышал бессмысленный бред?! Я не хочу этой пытки для вас! Я не хочу быть вашим пожизненным наказанием! У меня был выбор: дойти до балкона и перевалится через перила... но я трусиха я предпочла исчезнуть. Пусть ты лучше презирал бы меня. Но помни — я люблю вас... я люблю вас больше всего на свете... Я уже пережила это — так уходила мать! И я сделала свой выбор -ты не представляешь, как это больно! Прости... Прости меня, милый, если сможешь.

'А ведь она рассказывала как-то про мать...' — сердце пропустило удар, замерло — и рванулось вновь, тяжело и гулко, выталкивая загустевшую, как расплавленный металл, кровь. Горло сдавил тугой спазм, а руки задрожали так, что он удивился этому забытому ощущению. 'Как я был чудовищно несправедлив: ее бегство было жертвой, а он — слепец, не желавший видеть правду.' Чудовищная ярость, питавшая его, испарилась. 'Ученый! Восходящая звезда теоретической физики! Мать твою...' Реальность рассыпалась, сменившись ужасом потери и щемящей жалостью. Но среди обломков родилась ясная мысль: 'Она здесь. Она еще здесь. Я не потерял ее окончательно. Все остальное не имеет значения'.