Искусство поклона

Потрясая распечаткой заметки с какого-то умеренной желтизны сайта и уважаемый господин Кимура, начальник отдела, и досточтимый господин Танигути, начальник Северного Направления, долго ругали Синдзи на все заставки. За боковым столиком чуть поодаль сурово молчал и осуждающе сопел в позолоченный блокнот начальник финансового отдела.

Стажер кланялся — в первую очередь стажер должен уметь кланяться! — и заверял всеми богами, демонами и екаями, что он тут ни при чем совершенно.

— … Поверьте, досточтимый господин Танигути, я ни сном, ни духом! Наверное, местные увидели меня с мешками бумаг, ну и сами догадались!

Досточтимый господин Танигути, наконец, перестал топать ногами и кричать. Утер белоснежным платком лоб.

— Месячный оклад, — коротко бросил он в пространство. Начальник финансового отдела зловеще проскрипел золотой ручкой в роскошном блокноте, который уж раз окатив стажера грозным взором.

— Слушаюсь! — уважаемый господин Кимура поклонился первым и, взяв Синдзи за воротник, выставил непутевого за дверь.

Едва господин Кимура плотно закрыл эту самую дверь, как с ним самим и досточтимым Танигути произошли разительные перемены. Оба начальника перестали сопеть, согнали красноту с лиц. Выпили по глотку чая, поданного расторопной девушкой-секретарем и подошли к большому окну. Начальник финансистов тоже присоединился к ним.

Все трое постояли некоторое время, разглядывая панораму Саппоро.

— Врет стажер.

— Вы правы, досточтимый Танигути. Но…

— Но, уважаемый Кимура?

— Но в самом ли деле так уж плохо, что молодежи не… Не безразлично закрытие станций?

— Телеграфные линии тоже пришлось однажды закрывать. Время железных дорог уходит!

— Соглашусь, досточтимый Танигути. Но это значит: наше время тоже уходит.

Господин Кимура поклонился — хотя ход разговора вроде бы не предполагал никаких жестов — и досточтимый Танигути понял его невысказанную претензию.

“Вы — руководитель бизнеса. Если дорога придет в упадок, вы просто переложите свои деньги во что-то другое: в авиацию, в производство мяса… Да хоть в межпланетные сообщения. А я руководитель отдела на железной дороге. Я хорошо понимаю в уводе и угоне рельсов, навскидку определю стоимость ремонта линии после зимы или землетрясения, без подсказки отличу Ki-Ha 40 от Ki-Ha 140, а их обоих от Ki-Ha 263, и наизусть помню, сколько солярки расходует каждый из них, и какие марки смазок закупаются к ним ежегодно. Но я ничего не смыслю в других областях.”

Начальник финансистов отмерил короткий аккуратный вздох:

— Ничего нового. Такое случается в каждом поколении. Новые изобретения вытесняют старые.

Господин Кимура не отозвался никак, и досточтимый Танигути понял, что молчать нельзя. Конечно, не извиняться перед подчиненным, это потеря лица. Но надо как-то пояснить свою позицию. Все же сейчас не самурайские времена.

Да и Хоккайдо, честно говоря, не очень-то самурайская земля. Все то время, когда на Родных Островах, в сердце Японии, гремели многотысячные битвы, возвышались и падали Тайра, Минамото, Датэ, Токугава и прочие, прочие роды — здесь правила единственная семья Мацумай, и правила неотесанными северными варварами, и только вот шелк, легендарные шелковые ткани Эдзо, не позволили тогда вовсе бросить холодный, дикий край. Само слово “Хоккайдо” значит не “Остров”, а буквально “Северный путь”; по этому-то пути в Японию и попадал китайский шелк.

Постояв еще несколько минут в созерцании города Саппоро, насладившись видом там и сям вспыхивающих огней, досточтимый Танигути проворчал:

— Уважаемый Кимура, между собой мы как-нибудь разберемся. Одного стажера мы пока еще в силах укротить. Меня беспокоит иное…

Досточтимый Танигути вздохнул:

— Что скажут на такие шутки в Токио?

В Токио, на верхнем этаже огромного офисного здания, за широким полированным столом посреди безукоризненно обставленного и украшенного кабинета, сидел важный человек и просматривал утренние газеты.

“Корабли военно-морского флота Китая и России совершили проход через Сангарский пролив. По информации, полученной от правительства Японии, в понедельник группа из 10 военно-морских судов Китая и России проследовала через пролив, отделяющий главный остров Японии Хонсю от ее северной части — острова Хоккайдо. В правительстве заявили, что уделяют пристальное внимание подобным действиям.”

Человек недовольно покрутил головой. Уделять внимание они могут сколько угодно. Континентальные варвары тем временем наглеют. Сдерживать их нужно чем-то посильнее пристального внимания.

Следующая новость:

“Премьер-министр Абэ Синдзо провозгласил цель поддержания численности населения Японии (составляющей 127 миллионов человек) на уровне не менее 100 миллионов человек к 2065 году.”

Тут человек повертел головой уже раздраженно. Людей становится все меньше. Что-то надо делать с этим, но что? Могут ли придумать решение ученые, и есть ли такое решение вообще в природе?

А вот, кстати, новости от ученых:

“Согласно данным всеяпонского исследования, которое провёл Национальный институт исследований демографии и социального обеспечения, из японцев 18-34 лет, не состоящих в браке, 70% мужчин и 60% женщин не состоят в романтических отношениях. По сравнению с результатами такого исследования, проведённого 5 лет назад, это количество выросло более чем на 8% среди мужчин и более чем на 9% среди женщин, что показывает быстрый рост той части молодёжи, которая по разным причинам не вступает в отношения с противоположным полом.”

Важный человек отложил газету. Тотчас вошел предупредительный секретарь с зеленым чаем и сладкими шариками-данго на подносе, поставил все перед шефом, взглядом спросил, не надо ли еще чего. Не услыхав никаких распоряжений, удалился.

Важный человек допил чай. Поднялся, подошел к панорамному окну кабинета, посмотрел на громадный — до самых гор! — Столичный Регион. Сплошная застройка, больше двадцати городов, слившихся воедино, в Большой Токио…

Семь из десяти мужчин и шесть из десяти женщин — одиночки. Большой Токио населен вовсе не семьями.

Перейдя мыслями к семье, человек несколько успокоился. У его детей, хвала всем богам, дела неплохи. Старший сын — Таро — сотворил уже двух внуков, а сам дослужился до средней руки начальника в Мицубиси. Так или иначе без чашки риса не останется.

Второй сын — Юкайо — пока не женат, но и должность он занимает малую. Повысят… А точно повысят, ведь все начальники Мицубиси, видя фамилию сына, сразу же вспоминают, что такая же фамилия есть в списках владельцев… Значит, повысят — а тут уже и жениться не зазорно. Ровно тридцать лет парню. Погулял — хватит. Благо, выбор невест обширный. Со вторым наследником корпорации Мицубиси много кто хочет породниться.

Третий ребенок — дочь Макото. Закончила университет, потому что в правильной семье так должно быть. Но работать не стала: вышла замуж и теперь ждет ребенка. Макото всю жизнь мечтала о семье с пятью-шестью детьми. Готовить она любит, мужа обожает, а муж ее вполне обеспеченный служащий департамента лесной охраны. Ей тоже вряд ли стоит переживать о будущем.

А вот четвертый ребенок, младшая дочь, Тошико… В ней словно бы воплотилось все несыгравшее беспокойство старших детей. Тошико, разумеется, посещала правильный садик, лучшую начальную школу, престижную среднюю, отборнейшую старшую школу… В императорский университет она влетела, как намыленная, первой по баллам из всего списка.

Но ни постоянного парня, ни хотя бы симпатии Тошико не завела.

Важный человек снова повертел головой: единственный жест недовольства, который он себе позволял. Старшую дочку назвали Макото — “Правильная” — и попали точно в цвет. А вот младшую Тошико часто называли Тоши — “Аварийная”. Ладно, заниматься благородным искусством кэндо и не менее благородным кюдо для девушки с правильной фамилией почти обязательно. Но нельзя же при этом оглядываться на судьбы настоящих самураев! Эта сволочь Сайто Хаджиме! Право, лучше бы Тоши увлекалась певцами или там гитаристами всякими; благо что “поющих гитар” в Большом Токио всегда хватало, как своих, так и приезжих…

Человек повернулся. Прежде, чем он дошел до стола, секретарь уже подал свежий чай и теперь внимал в ожидании. Важный человек бросил:

— Где сейчас Тошико?

Тошико рисовала на белой стенке мусорного бака красный иероглиф. Баллончик успокоительно шипел; на чистый металл краска ложилась ровно, в старые слои совершенно не впитываясь. Если Тошико подносила баллончик слишком близко, краска собиралась каплями и стекала вниз, портя горизонтальные черты иероглифа корявыми потеками. Приходилось тонко и плавно двигать кистями рук, чтобы надпись вышла четкой, читаемой, яркой.

“Помни Одзаву!”

Одзава пел в рок-группе, и не только пел, но и пил, а может, и посильнее что принимал. Кончилось тем, что кореша однажды сунули его по накурке в бак для мусора, а оттуда бедолагу вкинуло в машину, где и перемололо прессом. Хотя Одзава ничем особенным не выделялся из рок-музыкальной тусовки; по правде сказать — мудаком прожил он сам, и мудаками показали себя эти его кореша! — но поклонницы винили во всем токийских мусорщиков.

Дописав иероглиф, Тошико аккуратно спрятала баллончик в пакет, пакет в сумку. Протерла руки растворителем, выкинув мягкий бумажный диск затем в мусорку.

И обернулась, услыхав аплодисменты.

За ней стояла машина знакомой черно-белой расцветки. Двое полицейских, закончив аплодировать ладонями в кожаных перчатках, столь же вежливо поклонились и молча указали на заднее сиденье.

Вот ведь влипла. Что теперь скажет папа?

Папа, против ожидания, не ругался. Хотя на столе перед ним и выложили карточку Тошико, ее дорогой телефон последней модели, пачку скидочных проспектов от разных салонов — папа не стал ни кромсать кредитку ножницами, ни стучать по столу хрупким аппаратом, ни рвать бумаги.

Папа смотрел на фигурный потолок гостиной; Тошико повторила его взгляд, и некоторое время тоже не могла оторваться от гипсовых карнизов.

Наконец, папа наставительно произнес:

— Я не буду гневаться по стандарту. Лишать платиновой карточки, сажать под арест — все это кажется мне глупым. Тем более, что сам господин Абэ Синдзо!

Тут папа наставительно воздел палец, а Тошико подавила вздох и приготовилась выслушать часовое восхваление премьер-министра.

— … В январе четырнадцатого года, на Всемирном экономическом форуме в Давосе… Это Швейцария… господин Абэ Синдзо заявил: «Япония должна стать страной, в которой женщины будут сиять».

Отец поднял палец еще выше.

— Он повторил то же самое на Всемирной ассамблее женщин в Токио в сентябре, и снова в том же месяце, при обращении к Генеральной ассамблее ООН!

Тут из папы словно бы выпустили воздух. Он убрал руки на стол, согнал с лица пафос и закончил буднично:

— Так что готовься сиять. Я тебе открою окошко в будущее. Пришла и твоя очередь узнать, откуда на платиновой карточке берутся деньги. Собирайся, поедешь на Хоккайдо. Вот заметка.

Отец подвинул распечатку с екай знает, какого сайта; Тошико посмотрела — ничего не поняла, а папа еще и усугубил:

— Съезди, разберись там.

— Но, папа! Я ничего в этом не понимаю! Что мне делать?

Отец повернул заметку правильной стороной к себе, убедился, что бумага та самая. Пояснил деловым тоном, как сотруднику:

— Ты уже взрослая и понимаешь: не все мои подчиненные… Хм… Говорят правду. Я хочу, чтобы ты посмотрела на эту, как ее… Ками-Сиратаки… Своими глазами. Надо понять, кто вдохновил заметку. Или там в самом деле все погано. Или дела не так уж плохи, просто мои соперники в правлении снова пытаются разжечь скандал.

— А мой университет?

Папа неожиданно ловко для своих шестидесяти шести наклонился, вытащил собственный телефон.

— Ты отучилась ровно один курс… Как раз церемонии приемки прошли, начинается новый год, скоро Золотая Неделя, опять же. Удачное время для переводов… Я договорюсь с университетским начальством на удаленное обучение второго курса… Пока что один семестр, до сентября…

И решительно натыкал номер.

Тошико подумала: “Токе Догай императорский университет. Основан, страшно вспомнить, в девятнадцатом веке. Традиции! Согласится ли ректор?”

Ректор снял трубку, про себя костеря любителя вечерних звонков. Но, заслышав голос, даже подтянулся и наружно постройнел, что немедленно отметила и жена ректора, замершая у стола с накрытым ужином.

Голос из трубки просил:

— … Нельзя ли предоставить указанной студентке удаленное обучение?

— Могу я узнать причину вашей просьбы?

— Столица преисполнена соблазнов для юной девушки, так не лучше ли заранее остеречься?

Голос в трубке несколько секунд переждал и добавил:

— Пусть она лучше съездит на производственную практику. Решит мне в компании один управленческий вопрос. Задания она вам вышлет… Как теперь это называется? Электронной почтой. Она работает и на Хоккайдо тоже.

Ректор вдохнул запахи с накрытого стола. Подумал о древних традициях университета. Потом еще раз глубоко вдохнул, облизнулся, стараясь, чтобы собеседник в трубке его не услышал.

— А вы хотите послать ее на Хоккайдо?

— Не в Абасири, не беспокойтесь, — голос благодушно хохотнул пристойным коротким смешком. Ректор вежливо поддержал смех, потом подобрался и ответил:

— Почту за честь выполнить вашу просьбу, высокочтимый Шоичи.

— Пребываю в нерушимой на вас надежде, — ответил голос и отключился.

— Дорогой, кто это звонит в неурочное время?

Ректор вернулся за стол. Жена разлила по мискам лапшу, заправила соусом ровно настолько, насколько мужу нравилось. Какое-то время оба молча ужинали.

Утолив первый голод, ректор утер губы салфеткой, как привык на приемах среди гайдзинов, и тогда уже ответил:

— Из Мицубиси звонил… Совладелец с самого верха. Просил, чтобы его дочка могла поучиться удаленно.

— Танигути Тошико?

— Да. Как ты догадалась?

— Ее недавно поймали за уличные беспорядки.

— Витрины били?

— Да что ты! Куда им, сегодняшним! — жена хихикнула. — Всего лишь мусорные баки разрисовывали.

— Пф, за такое наказывать? Молодежь, перебесится. Мы же с Шоичи и познакомились в живой цепи. А его Котооно нам обоим на повязках рисовала цифру “девять”.

— Котооно? “Звук арфы”? Да ты что! Она же вся такая… Воздушная… То, есть в молодости… Но ты никогда не рассказывал.

— Что там рассказывать, позор семьи. Меня тоже, помнится, лишили карманных денег на месяц.

— Да, но на Хоккайдо тебя все-таки не ссылали.

— Ну, господина Танигути еще в университете прозвали Сегуном за суровость.

Жена прижала руки к щекам:

— Ой, ведь правда. Не пожалел младшего ребенка. Любимого!