Le Sans-Route. Истории вечного вечера

Историй этих было много, но говорили они в общем-то об одном за прошедшие века люди не так-то сильно изменились.

Разве что изобрели более совершенные способы убийства себе подобных.

Было то в лихолетье, когда дым от пожарищ застил солнце над Венделором, а воронье стало главной знатью земель наших. Война шла, последняя война, после коей ни песен не остается, ни имен, токмо пепел да кости, усеявшие поля.

В деревушке, что притулилась в тени Серых Холмов, жила девица по имени Дагмар. Ни графиней она не была, ни колдуньей руки ее знали работу тяжкую у очага да в ниве. Была же в ней вера, крепкая, яко гранит горный.

Хранила Дагмар тайну, перешедшую ей от матери, а той от ее матери, и так до времен сотворения Мира. В сундуке дубовом лежал клинок. Говорила мать, на смертном одре шепча: Когда времена последние настанут, понеси его королю. Ибо лишь кровь могущественного пробудит силу спящую.

И вот времена те тёмные настали.

Враги, что звались Ночными Псами, жгли и секли, подступая к самому граду стольному. Король же, слывший мужем гордым и воинственным, за стенами высокими отсиживался, пока враг лютый рвал и терзал землю его.

Понесу ему клинок, рекла Дагмар на сходе, где мужи, понурив головы, решали, какую дань собрать захватчикам. Жертва его спасет нас всех.

Подняли ее на смех. Бредишь, девка! вопил староста. Король в сердце себе вонзать станет? Без ума осталась!

Но на утро Дагмар, закутав клинок в холстину, побрела дорогой на север, к столице. Шла она лесами, где рыскали дезертиры да волки, питаясь кореньями да последними крохами из котомки.

Вера была ей и посохом, и хлебом.

На пятый день вышла она к дороге Королевской старой, что звалась когда-то Столбовой, а ныне была язвой на теле земли. И тут узрела их.

Оборванные, в грязи и крови запеченной, брели, а иные ползли, к форту старому на холме. Воины королевские, те, что должны были Венделор защитить. В очах их пустота, что страшнее смерти самой.

Дагмар замерла. Взирала на них, а потом на сверток у себя в руках.

Король далек, за стенами высокими.

А они вот они, пред нею.

Ни слова не молвив, развернула она холстину. Клинок темный блеснул тускло. Но не для брани его достала она. Припала к первому из раненых, стала рвать рубаху исподнюю на бинты, поила водою из фляги, что нашла у мертвого. Руки ее, привыкшие к труду мирному, теперь вынимали из ран стрелы с жалами железными.

Воины, видя то, безмолвствовали.

А в очах их, потухших, просыпалось нечто то ли стыд, то ли дивление.

И вот гром копытный потряс землю. Из-за поворота, подняв пыль черную, вынесся дозор вражий. Десять всадников в латах, что чернели, яко крылья вороньи, с пиками долгими, яко жерди.

Окружили.

Вожатый, муж со щекою, язвленной оспой, обошел оком сию горсть раненых, а потом Дагмар.

Прочь, женка, молвил он, словно отмахиваясь от мухи. Бьемся с воинами, а не с поселянками.

Таков был обычай их гнусный.

Жен не трогали, честь свою варварскую блюли.

Всадники тронули коней, направили пики. Раненые, хрипя, воздвиглися стеною, ведая конец.

Дагмар отступила, яко велел всадник.

Но споткнулась о тело одного из воинов, что уже не дышал. Воззрела на тех, кому только что помогала. Узрела в очах их решимость принять смерть.

И познала. Король в клетке своей златой никогда жертвы не принесет. Слишком власть да жизнь любят ему. А она? Что есть жизнь ее? Труд тяжкий да вера. Больше ничего.

Вера.

Эй, кудашная! возопил один из всадников, узрев, как она занесла клинок для удара.

Но поздно было.

Дагмар не взывала к богам, имена коих позабылись. Токмо воззрела на запад, к Холмам Серым, откуду пришедши, и прошептала: Не король есмь. Дева простая. Но сердце мое чисто, а воля отчаянна.

И вонзила клинок в грудь свои.

Боль пронзила ее, яркая, яко молния в ночи. Но не боль поражала всех. Клинок не вошел в плоть растаял он, яко лед от жара сердечного, растворился в ней. Дагмар рухнула на колени, но смерть не пришла. Из раны ее истек не поток крови, а туман, густой, серебристый, яко олово расплавленное.

Пополз туман по земле, быстрее коня бегущего, застилая дорогу, всадников, раненых. Погрузился мир в мглу молочную. И настала тишина мертвая. Ни стенания, ни звона железа, ни ветра самого.

И стали проступать из тумана образы.

Сперва яко тени на стене от огня. Потом плотнее, обретая плоть. Воины. Латы их ветхие, ржавые, во многих местах пробитые. Из-под шлемов ни ликов, токмо мрак, а в нем две точки огня хладного. Стояли они строем, безгласные, бесчисленные, уходя в высь туманную. В руках клинки, тусклые, но острые обидой вековой. Воздух трепетал от ярости их немой, от горя, что не угасло за века.

Вожатый дозора возопи, пронзительно, и устреми копье свое в воина ближнего. Железо ударилось в железо.

И низринулся вихрь. Вихрь из стали да ужаса. Пронесся он по дороге, сметая всадников черных, не оставляя от них и праха. И помчался далее, на север, к столице, к пределам Венделора, выжигая захватчиков до тла.

Раненые воины стояли на коленях, не в силах изречь ни словеса. Когда же туман рассеялся, дозора вражьего и следа простыло. Яко и не бывало его.

А посреди дороги лежала Дагмар.

Мертвая.

На груди ее рана алая, а на лике не мука смертная улыбка суровая, безмолвная.

Сказывают, в ту ночь по всему Венделору, у рек да на полях былых сечей, стлался туман серебристый. А из тумана того исходили воины в латах ржавых.

И бежал ворог.

Не от меча, не от силы, а от проклятия, что девица простая верой своей обратила в спасение.

С тех пор много зим минуло.

На могиле Дагмар, что на том месте у дороги, всегда цветы свежие лежат. А в песнях сказителей кличут ее не иначе как Дагмар Железное Сердце. Ибо токмо вера, что крепче железа, может пробудить силу, пред коей бессильны все короли мира сего.

Такова история о Дагмар и клинке венделорском.

Клиника для душевно больных Тенистая аллея.

Алая пришёл к Варду со всей своей неожиданностью и наглостью посреди дождливой ночи.

— Вставай, боец, твой бой, твоя война ещё не окончены.

Город, укрытый пеленой дождя, притих в ожидании.

Притихли, верно, и те, кто с Небес наблюдал за копошением в грязи, что зовётся жизнью.

Сделаем небольшую остановку.

Я вновь сделаю один глоток рома.

Он прекрасен, как всегда.

Истинное наслаждение, и мне даже немного жаль, что я не могу им поделиться с тобой.

Мне всегда жаль, но ничего не изменить, поэтому вернёмся к тому, что было сказано мной ранее.

Сделаем небольшую остановку.

Не для того чтобы я что-то попробовал объяснить для этого слишком рано, да и не для объяснений я здесь.

Что же до самих объяснения объяснения штука, конечно, полезная, нужная, только не стоит полагаться на них слишком часто.

Выслушивая чьи-то объяснения, даже если ты их не принял, ты уносишь их частичку в себе, мельчайшую, которая, кажется, ничего не значит. Не значит сейчас, пока ты помнишь, отдаёшь себе в отчёт в том, что эта частичка чужеродна и противна тебе. Но годы идут да, годы, десятилетия чем станет та частичка?

Возможно, ничего.

А возможно эта упрямая частичка всё же найдёт свой путь.

Возможно.

В одном случае на миллион.

На сто миллионов.

На сто миллиардов.

Пусть это займёт даже целую вечность.

Пусть но там, за горизонтом, там, куда не достаёт наш взгляд, там этой частички хватит

Сделаем небольшую остановку.

Их необходимо делать.

Чтобы обдумать прочитанное, сказанное.

Чтобы побыть в тишине с сами собой.

Сделаем остановку.

Сделаем и только потом я расскажу тебе ещё одну историю.

Не вторую, а ещё одну.

Вилла Соль-э-Сангве.

На лице дона Винченцо Беллароза, одиннадцатого главы семьи Беллароза, скоропостижно скончавшегося от естественных причин в юном особенно для юга страны возрасте семидесяти трёх лет, застыло выражение абсолютного презрения к миру, который он оставил.

Наличие клинка в сердце в момент обнаружения тела не отменяло того факта, что одиннадцатый глава семьи Беллароза скончался от естественных причин, — двое молодых слуг, вслух усомнившихся в этом, уже болтались в петле.

Честь семьи Беллароза это то, в чём можно усомниться лишь единожды.

Весть о смерти Винченцо Беллароза, дядюшки Винченцо, как его называли, подобная летнему пожару, разносимому немилосердным ветром, разнеслась по всем концам страны, и южные семьи, Четвёрка Солнца, к которым относилась семья Беллароза, уже прислали своим представителей.

Первыми прибыли люди семьи Марчезе во главе с самой донной Алессандрой Марчезе добрые соседи и надёжные партнёры, в руках у которых были порты Бари и Бриндизи, через которые шла ощутимая трафика семьи Беллароза, тех, что предназначались для Нового Света, — в основном наркотики и оружие. Наркотики всё же больше, чем оружие.

Почти одновременно с Марчезе прибыли Галло. Дон Сальваторе Молот Галло в сопровождении своей новой жены и любовницы, которые выглядели его внучками, и троих сыновей. Общие интересы в строительстве и доля в поставках, идущих через порты Марчезе обязывали.

Донт Лука Греко, внучатый племянник покойного, благодаря череде странных смертей, возглавивший семью Греко, прибыл скромно с супругой, урождённой Греко. Так и должно прибывать на похороны не партнёра по делу, а родного человека.

Островные семьи Ломбардо и Санна будут ближе к закату это значило, что ещё до наступления ночи в змеиный клубок добавятся ещё двое.

Дон Массимо Старый Лис Ломбардо, который был не так стар, как могло показаться из прозвища, зато как старый лис сгубил немало ищеек, что пытались пойти по его следу. Прямые конкуренты семьи Беллароза за наркотрафик в Новый Свет. Были между семьями и другие места трения, но не такие денежные и значимые, хотя и так случались стычки. Часто с трупами с обеих сторон, хотя этого старались избежать семьи из Четверки Солнца старалась не раздувать конфликты с Островными, на территории которых находились множество перевалочных баз.

Донт Микеле Санна тоже не мог отказаться себе в удовольствии посмотреть на труп партнера по опасному бизнесу, причастность которого к смерти отца самого донта Микеле так и не удалось доказать, а также заявить о том, что ставит вопрос о возвращении под протекцию его семьи Коста-Смеральда.

Столичные семьи Колонна и Россо будут завтра. Без глав, но с кем-то из первых. Ситуация обязывала.

Скалы Севера семьи Бьянки, Феррелли и Конте эти, наверное, могли бы себе позволить отделаться формальным выказыванием соболезнований они всё больше отдалялись от корней и всё больше походили на крупных промышленников, рвущихся к вершинам государственной власти. Случись смерть Винченцо Беллароза лет на двадцать-тридцать позднее скорее всего так это и было бы.

— Не лучшее время ты, выбрал для своего возвращения. донна Роза улыбнулась тихо, как умеют улыбаться лишь старушки, которое и счастливы те, что увидели человека, и огорчены тем, что не могут дать им ничего, кроме слов утешения. Но ты никогда и не умел выбирать время, малыш Марио.

Марио Перес худой до той черты, после которой уже следовало бы говорить не просто худой, а болезненно худой ответил извиняющейся улыбкой.

Горло было изуродовано шрамом, каждое слово давалось с трудом: хрипом, болью.

Иной бы от такого умер, а этот выжил.

Южная кровь.

Кровь Калабрии.

Не та горячая, что плещется и пенится, требуя выхода.

Настоящая.

Упрямая, как корни оливы, что вгрызаются в камень скалы, обращая её в песок, что отращивают себе новых ствол, когда старый сломан бурей.

— Я попрошу — донна Роза запнула, — попрошу Софию она найдёт тебе угол. В городе, у нас сам видишь не лучшее время.

— Бла-агоо-дарю. положив ладонь на изуродованное горло, прохрипел Марио.

— Малыш Марио, ты иди на кухню помнишь ведь ещё дорогу, не до конца испортил тебя город лучше там подожди. Поешь заодно. И скажи, что донна Розалия велела

Донна Розалия Мазцарулло, старшая сестра Анджолины Мазцарулло, матери покойного Винченцо Беллароза, осеклась.

Пальцы, перебиравшие чётки набранные из чёрного янтаря, замерли.

— Ск-хаа-ажу.

Губы донны Розы поджались.

Хотела помочь, а вышло, что почти унизила, оскорбила.

Вон битый-калеченный, а наваха на поясе, значит, готов кровью ответить за слова свои и потребовать кровавую уплату за сказанное иным.

— Скажи, что донна Розалия велела угощать тебя только Sangre de una diosa, из моих запасов.

Марио поклонился с благодарностью.

Вышло немного неуклюже сразу становилось ясно, что у парня повреждены не только колено и горло. Досталось ему гораздо сильнее, чем он старался это показать.

И все, кто имел глаза это увидели.

Глаз хватало.

Дорога на кухню оказалась бесконечно долгой.

Взгляды цеплялись за Марио, пробовали его на зуб, пытались определить стоимость.

Лоренца Беллароза вдова узнала его, но не подала вида ни вздрогнула ни одна морщинка на её лице, ни один волосок в безупречной уложенной причёске, всё таких же чёрных и густых, как в молодости волос. Таких, как он не положено узнавать таким, как она, тем более в такой день, как этот.

Фабио Беллароза сын тоже узнал его, даже что-то бросил сестре Джулиане Беллароза та смотрела на Марио долго, изучающе. Потом сказала что-то в ответ брату, и оба отвернулись.

Младший брат покойного Чезаре Беллароза временный глава семьи, пока семейный совет не выберет нового главу узнал. Не сразу. Подозвал. Жестом.

Донна Алессандра Марчезе, с которой Чезаре разговаривал до этого, с интересом посмотрела на Марио.

Она была не единственной.

Так можно было бы смотреть на бродячего пса, что оказался на выставке лучших представителей породы.

— А мне говорили, что Колонна своих пришлёт только завтра.

Шутка, произнесённая Чезаре вызвала волну сдержанного смеха.

Столичных нигде не любили.

Но смех всё же был сдержанный. Это всё-таки были похороны.

Свободен. Тоже жестом.

Марио смог продолжить свой путь к кухне, надеясь, что больше задержек не будет колено всё настойчивее говорило о необходимости передохнуть.

Кухня этот маленький филиал ада, что есть почти в каждом доме со всей суматошной суетой и криками позволил Марио облегчённо выдохнуть.

Передышка была ему жизненно необходима.

Хоть на минуту прислониться спиной к стене, хоть немного снять нагрузку с натруженной ноги.

Минуты ему не дали.

Подобно цветку огня, что неожиданно возникает в сухой траве посреди жаркого дня, рядом возникла София Каррасо правнучка донны Розалии Мазцарулло.

— Бертрано, столик на двоих. Мне, как обычно, а гостю Sangre de una diosa. Да, да, Бертрано, Марио наш дорогой гость, который будет пить только из запасов донны Розалии и не смотри на меня так

Огненный вихрь юбок и рыжих волос метнулся через кухню, приглашая его за собой. По дороге София с ловкостью опытной воровки на ходу выхватывала то гроздь винограда, то кусок сыра, то ломтики хлеба, которые тут же ложились на невесть откуда взявшийся у неё поднос, Марио быстро перестал следить. У него было новое дело нужно было пройти через кухню.