— Пока да, — Ева скинула легкую куртку, пытаясь встроиться в эту домашнюю атмосферу. — Больше того, Орн проявил признаки территориального поведения. Рыл грунт у входа в укрытие. Это хороший знак.
— Отлично! — Лия кивнула, но её взгляд уже блуждал, полный внутреннего огня, который Ева знала слишком хорошо. — Слушай, я сегодня погрузилась в новый модуль по визуализации квантовых состояний через сенсорный фидбэк. Это не просто графика, это... попытка прочувствовать многомерность. Ты представляешь? Мы можем не только видеть модели, но и ощущать вероятность волнового коллапса как текстуру, как давление на кожу...
Она говорила быстро, увлечённо, её жесты были широкими. Ева пыталась слушать, кивала, но её собственный мозг отказывался переключаться. "Вероятность волнового коллапса" сталкивалась в её сознании с куда более приземлённой проблемой: как завтра стимулировать материнский инстинкт у трёхтонного млекопитающего, которое не проявляет к этому ни малейшего интереса.
— ...и это может перевернуть не только искусство, но и педагогику, — завершила свой мини-доклад Лия и, наконец, пристально посмотрела на Еву. — Ты с нами? Кажется, ты всё ещё там, в своём куполе.
Ева вздохнула, чувствуя вину. — Прости. Просто... это критическая фаза. Я не могу просто выключиться.
— Я понимаю, — сказала Лия, но в её голосе прозвучала лёгкая обида. Понимала ли она на самом деле? Их когорта строилась на балансе интересов, на взаимном питании идеями. Но в последнее месяцы миры Евы и Лии расходились всё дальше. Лия парила в абстрактных, прекрасных сферах нейроэстетики, где главным был субъективный опыт. Ева же копала лапами в земле, в глине, в крови и инстинктах, пытаясь вернуть то, что было безвозвратно утеряно.
— Завтра, может, расскажешь подробнее? — попыталась Ева, чувствуя фальшь в собственном предложении.
— Конечно, — улыбка Лии стала чуть более формальной. Она повернулась к кухне. — Я напечатала клубничный торт. Попробуешь?
Ева кивнула, подходя к окну. За стеклом, в синеве сумерек, уже зажигались огни других "гнёзд". Гармоничный, безопасный, предсказуемый мир. И тогда, как вспышка на сетчатке, снова возник тот взгляд. Взгляд Лео. Жёсткий, не смягчённый ни фито-лампами, ни уютом кампуса. В нём не было вопроса. В нём был вызов. Вызов всей этой мягкости, всем этим бесконечным обсуждениям и консенсусам. Он смотрел, будто видел не её должность или репутацию, а что-то глубже, более хрупкое — тот самый страх статичности, который она носит в себе.
Она вздрогнула, когда Лия коснулась её плеча, протягивая тарелку с идеальным ломтиком торта.
— О чём?
— Ничего, — Ева взяла тарелку, избегая её взгляда. — Просто... сегодня видела одного из возвращенцев. Того, что прикомандировали к нам на работы.
— А, того "дикаря"? — Лия сморщила нос. — Говорят, они сложные. Полная перезагрузка социальных инстинктов.
— Да, — тихо сказала Ева, отламывая кусочек торта, который на вкус оказался просто сладкой массой с ароматизатором. — Сложные.
Но в этом слове для неё уже было нечто большее, чем клинический термин. Это было признание. Признание того, что в её отлаженный мир ворвалась сила, которую система обозначила как "сломанную", но которая, возможно, просто была... иной. И эта инаковость пугала и притягивала одновременно, как тёмная вода глубокого озера, на поверхности которого так спокойно отражались огни её идеального дома.
Вечерний ветерок, несущий запах хвои и влажной земли, шелестел страницами старой, настоящей бумажной книги на коленях Ирмы. Но она не читала. Бинокль с потёртой, местами облезлой краской был тяжёл и надёжен в её руках. Он не увеличивал цифровым зумом и не сканировал тепловые сигнатуры. Он просто приближал мир, делая его чуть более осязаемым, грубым, реальным.
Её хижина, больше похожая на огромное, причудливо выращенное грибное тело, чем на строение, стояла на самом краю охраняемого периметра "Биос-3". Отсюда, с маленькой деревянной площадки, открывался вид на южный сектор комплекса: сверкающие на последних лучах купола, матовые стены исследовательских модулей, ленты пешеходных дорожек. Ирма редко смотрела туда. Сегодня — смотрела.
Её бинокль нашел его легко. Он двигался не так, как все. Остальные работники, завершив смену, шли расслабленно, группами или поодиночке, но их движение было плавным, вписанным в ландшафт. Этот же — шел, словно преодолевая невидимое сопротивление. Каждый шаг был отдельным, волевым актом. Его плечи были напряжены, голова чуть втянута, как у зверя, чувствующего опасность на открытом пространстве.
"Смотри-ка, — прошептала Ирма себе под нос, голос её был похож на шелест листьев. — Вернулся. Совсем".
Она наблюдала, как он останавливается у выхода из служебного ангара, оглядывается. Его взгляд скользнул по деревьям, по горизонту, по куполам — быстрый, оценивающий, тактический. Он искал не красоту заката. Он искал углы, укрытия, векторы потенциальной угрозы или пути отступления. В этом мире, где единственной угрозой считалась скука, он всё ещё жил в режиме выживания.
— Не человек, — сказала Ирма тихо, опуская бинокль. — Растение. Да. Растение, которое двенадцать лет росло в чёрной, безвоздушной почве далёкой звезды. Корни его там остались. А его вот, сломанного, выдернули и сунули в наш тёплый, сытый компост. И ждут, что он расцветёт. А он задыхается.
Она откинулась на спинку своего самодельного кресла из коряги. В её хижине не было голограмм. Были книги, засушенные растения, странные камни с интересной фактурой, куски керамики с забытых раскопок — не технологии, а идеи, застывшие в материи. Она была мемориалом не старого мира технологий, а старого мира души — дикой, неудобной, жаждущей не только гармонии, но и бури.
Система, "Синтез", лечила ностальгию по дому, по людям. У неё были протоколы для этого. Но как лечить тоску по иному миру? По миру, где пространство было бесконечно и пусто, где тишина была абсолютной, а ответственность — смертельной? Как лечить тоску по состоянию постоянного, ясного, животного напряжения? Эта тоска светилась в каждом движении возвращенца, как фоновое излучение после Большого взрыва.
Ирма снова подняла бинокль. Он уже уходил по дороге к общежитиям, его фигура растворялась в сумерках.
— Они думают, ты болен, — прошептала она ему вслед, зная, что не услышит. — Что тебя надо починить, чтобы ты стал как все. Гладким. Безопасным. Они не понимают, что ты — симптом. Симптом того, что их идеальный сад... он слишком тесен для всего, что может вырастить человеческая душа. Ты — щель в их раю. Интересно, они её заткнут... или она их поглотит?
Она положила бинокль в старый потертый футляр, взявшись снова за книгу. Но читать не стала. Сидела в темнеющих сумерках, слушая, как просыпается ночной лес — настоящий, за её порогом. И думала о холоде далёких звёзд, который один человек принёс в своём сердце на планету, разучившуюся дрожать.
Марк завершал рабочий день с чувством удовлетворённой усталости, которое давала сложная, но решённая задача. Воздушные интерфейсы в его кабинете погасли, оставив лишь мягкую подсветку и тихое гудение. Он составил итоговый отчёт по первому этапу наблюдения за субъектом Вос, Леонид. Язык был безупречно клиническим, выводы — неопровержимо подкреплёнными данными. Он не просто наблюдал — он предсказывал траекторию и корректировал её превентивным воздействием.
Его пальцы провели в воздухе финальный, отточенный жест, отправляя пакет документов. Запрос на продление этапа "заземления" с коррективами ушёл в систему "Биос-3", адресованный формальному куратору работ — главному биоинженеру Еве-28. Копия — в архив комитета по реинтеграции. Санкционировано "Каиросом". Механизм был запущен.
"Рекомендация 4.1: ограничить доступ субъекта к общесетевой информации и личным архивам вне рамок текущих бытовых и рабочих задач. Цель: снижение когнитивной нагрузки, связанной с непрерывным сравнением прошлого и настоящего социального опыта, и минимизация триггеров экзистенциального дистресса".
Он прочитал этот абзац про себя. Звучало... корректно. Этично, с точки зрения долгосрочного блага пациента. Отсечь гниющую ткань ностальгии, чтобы дать возможность зажить новому. Как хирург. Иногда нужно причинить контролируемую боль, чтобы спасти организм.
Марк встал, разминая затекшую шею. Его взгляд упал на статичную голограмму в углу: он, Артём и их дочь Элис. Улыбки, идеальная композиция. Картинка счастья, отлитая по матрицам общественного одобрения. Он вспомнил их недавний разговор об оптимизаторе для Элис. Артём волновался, что без дополнительной нейростимуляции она "отстанет от когорты". Марк же приводил доводы о естественных темпах развития и рисках чрезмерного вмешательства. Холодные, логичные доводы. Сейчас, глядя на её застывшую улыбку, он поймал себя на странной мысли: а что, если его профессиональная безупречность, его умение дробить человека на паттерны и корректировать их, незаметно просочилось и в его отцовство? Что если он наблюдает за развитием дочери так же, как за графиками Лео — видя не личность, лишь набор параметров, требующих тонкой настройки?
Он резко отвёл глаза, погасив голограмму движением руки. Это была нерелевантная ассоциация. Профессиональное и личное должны быть разделены. Его работа — обеспечивать стабильность системы, в которой растёт его дочь. А для этого иногда нужно принимать жёсткие решения в отношении тех, кто эту стабильность может поколебать.
Он сделал последнюю пометку в своём личном журнале, не для отчётов, а для себя: "Субъект Вос. День 2. Реакция на ограничения — ключевой показатель. Ожидаю фазу гнева, затем апатии. После апатии — возможна открытость к новым паттернам. Наблюдать за влиянием физического труда как замещающей деятельности".
Он вышел из кабинета, оставляя в темноте лишь слабый индикаторный свет. Его шаги по коридору были ровными, уверенными. Он поставил диагноз, назначил лечение. Остальное было делом времени и точного следования протоколу. Где-то в глубине, под слоем профессиональной уверенности, шевелился крошечный, почти неосязаемый червь сомнения: а что, если некоторые раны не должны зарастать гладко? Что если шрам — тоже часть целостности? Но он отогнал эту мысль, как ненаучную и деструктивную. Его мир держался на предсказуемости. И он был его хранителем.
Электрокар тихо шелестел шинами по идеально гладкому дорожному покрытию кампуса "Ноосфера". Для Лео это управление было ещё одним унижением — машина почти вела себя сама, требуя от него лишь легких корректировок курса. Он чувствовал себя не водителем, а пассажиром в клетке из прозрачного пластика и умного стекла, которого мягко, но неуклонно везут к месту казни.
"Кай" молчал. Дрон, закреплённый снаружи на крыше, лишь изредка мигал синим индикатором, фиксируя маршрут. Лео не смотрел по сторонам. Пронзительная, почти болезненная правильность всего вокруг резала глаза: чередование жилых модулей и зелёных зон, группы людей, спокойно беседующих в искусственном свете фонарей, тихая музыка, доносящаяся откуда-то из скрытых динамиков. Это был антипод хаотичной, суровой, но честной красоты космической станции или даже стерильного, но напряжённого улья корабля. Здесь не надо было бороться. Здесь надо было... существовать. И это было невыносимо.
Комплекс "Рассвет" появился справа. Он почти не изменился. Та же белая стена, те же текучие линии, те же висячие сады. Лео припарковался в общем кармане, его пальцы сжали руль так, что суставы побелели. Он вышел, и гравитация снова напомнила о себе — но теперь это было фоном. Всё его существо было сфокусировано на одном: модуль 45-Дельта. Верхний ярус.
Он не пошёл к общему входу. Это было бы бессмысленно, его ключи давно были деактивированы. Он просто стоял в тени огромного старого клёна (настоящего или невероятно искусного симулякра?) и смотрел вверх. На окна. Их было три больших, панорамных. В его время там висели тканые шторы, подарок Лии с какой-то выставки. Теперь штор не было. Был ровный, тёплый свет умного стекла, слегка приглушённый.
И силуэты. Два силуэта. Один — стоял, жестикулируя, возможно, что-то объясняя. Другой — сидел, подняв голову. Они были размытыми, абстрактными, но абсолютно чужими. Не та форма головы, не тот тип движений. Ничего общего с лёгкой, стремительной Лизой или медлительным, основательным Артёмом.
Лео замер. Всё внутри него, каждая клетка, приготовившаяся к хоть какому-то — пусть горькому, пусть болезненному — узнаванию, вдруг обрушилась в пустоту. Он ждал удара. Получил вакуум. Его прошлое не было мёртвым. Оно было живо. В нём просто не осталось места для него. Оно продолжалось без него, как продолжается река, если из неё вынуть камень.
Он не помнил, как вернулся в кар. Не помнил дороги обратно. В ушах стоял гул. Ярость не пришла. Пришло что-то хуже: леденящее, тотальное безразличие. Если это не его дом, то что здесь вообще его? Гравитация? Воздух? Они были общими для всех. Он был призраком, лишённым даже привязки к месту.
Когда он загнал электрокар на парковку у общежития "Биос-3" и выключил двигатель, тишина навалилась на него всей своей физической массой. Он сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом.
И тогда в его поле зрения, на сетчатке, всплыло уведомление. Беззвучное, текстовое, от системы реинтеграции.
"Уведомление. В соответствии с рекомендацией психолога-интегратора и с санкции "Каирос", ваш доступ к общесетевой информации и личным архивам (уровень 2 и выше) приостановлен на срок адаптационного этапа. Доступны базовые сервисы, навигация и рабочие протоколы. Цель: оптимизация когнитивной нагрузки. За деталями обратитесь к куратору".
Текст повисел несколько секунд и исчез.
Лео медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на дрона "Кай", который, отсоединившись от крыши, парил рядом с дверцей, ожидая, когда он выйдет.
Он вышел. Поднял руку. Не к дрону. К своему личному, встроенному в одежду интерфейсу, крошечному гаджету, последней ниточке, через которую он хоть как-то мог касаться своего прошлого. Он отщёлкнул застёжку, выдернул тонкую пластину с мерцающим индикатором. Не глядя, с силой, от которой свело плечо, швырнул её в темноту, в сторону кустов. Услышал короткий, сухой щелчок удара о камень.
"Кай" мягко парил на месте. Индикатор мигнул жёлтым, фиксируя действие.
Лео не посмотрел на дрона. Он развернулся и пошёл к тускло светящемуся входу в общежитие. Его шаги теперь были не тяжёлыми от гравитации. Они были пустыми. Как будто он шёл не по земле, а по пеплу.
Всё, что оставалось от Леонида Воса, члена миссии "Зодиак-1", было теперь здесь, в этом теле, в этой пустоте. И система наконец добилась своего. Она изолировала его полностью. От прошлого. От будущего. Оставив в вечном, беззвучном настоящем.
Поздний вечер окончательно вступил в свои права, окрасив небо над "Биос-3" в густой бархатно-синий цвет, усыпанный холодными, не мерцающими точками звёзд — такими, какими их видно только вдали от городских огней, а может, и только после того, как смотришь на них из бездны. Ева стояла на открытой наблюдательной площадке на крыше административного модуля. Ветерок, уже прохладный, гулял в её волосах, сдувая остатки дневного напряжения, но не касаясь напряжения внутреннего.
