Герой Кандагара

— Ты, когда на дорогу выходишь, по сторонам смотри.

— Я на переходе! — отвечает упёрто.

— Да что? Тяжело посмотреть?

— Я на переходе!

И вышла однажды в сумерки на переход трассы республиканского значения. И отнесли на кладбище. Ну, мне так ясновидящая и сказала: до самой смерти она не будет нуждаться в посторонней помощи.

Всё так и получилось...

Ладно, нужно думать, как быть дальше. На посёлок свой съезжу, когда приду в порядок. Сейчас первостепенные задачи нужно ставить.

И да, я же ещё учиться должен. Но с таким фейсом сегодня на учёбу меня не разбудили. Пока синяки не пройдут, никакой учёбы. А значит, учиться начну после первого мая.

Опять паломничество к трельяжу...

Видок стал более красивый. Фингалы подсинели. Свезенная щека и сечка подсохли. В одном глазу часть белка красная, во втором красный вообще. Но зрение вроде чёткое. Оно потом на старости боком вылазить будет помутнением хрусталика или отслоением сетчатки.

На тумбочке банка и записка. В ней мать сообщает, что оставила мне бодягу.

Что ж... Сейчас займусь самолечением...

Поприкладывал эту штуковину к глазу. Сразу эффекта не заметил. Да оно и понятно, может через время толк будет.

Живот напомнил о себе нытьем. Осмотр кухни занял минуту: в столешнице ждала меня буханка чёрного хлеба, а в холодильнике, на радость, красовалась кастрюля с борщом.

Через несколько минут плита весело шипела синим огнём, а по кухне поплыл божественный аромат. Борщ оказался тем самым, наваристым, каким бывает только в детстве — густой, с дымком, с фасолью и толстыми свиными ребрышками, которые таяли во рту. Я щедро присыпал их солью — это было просто объедение.

Потом пил индийский кофе. Для этих времён красивая жестяная банка. С экзотической этикеткой. Горький, бодрящий, он разлился по телу тёплой волной.

Перекур на балконе под аккомпанемент уличных звуков очистил голову.

И вот, с новой остротой чувств, начал обследование квартиры. В нише старого гарнитура стоял Маяк-231. Продолговатый советский магнитофон, тяжелый, с двумя пластиковыми окошками, в которых замерли на нуле стрелки-индикаторы. Настоящий артефакт в моей прошлой жизни.

Знаю ещё по детству, что он просто приставка. Чтобы услышать из него звук, нужны усилитель и колонки. Вместо них здесь использовался стоящий рядом проигрыватель Вега, который и играл роль усилителя.

Микрокассеты... Ну это ещё ладно!

В углу за диваном на блестящих лакированных ножках стоял настоящий реликт — бобинный магнитофон Днепр-12. Его массивный, почти гробовой корпус и алюминиевые ручки регуляторов выдавали в нем классическую модель, чья конструкция уходила корнями еще в семидесятые. Он выглядел как советский тяжелый крейсер в мире легковесных кассетников.

Микрокассеты не подписаны. Видно, тот кто их слушал, и так знал, что где. Потому что там надорвана этикетка, там царапины, да ещё и разных заводов.

Да и не много кассет, всего с десяток.

Включил первую на Маяке. Итальянцы...

Вторая Машина времени. С самыми хитовыми песнями. Слушать не стал, дальше кассета Круиза. Несколько песен нормальных, Волчок и Дерево, а так бутор.

Перерыл пластинки и пласты. Юрий Антонов, какой-то иностранный Нон Стоп, никакой тоже.

Следующая кассета порадовала. Дип пёрпл Дым над водой.

А вот и нашёл что послушать — пласт Битлов. Включил и пошёл дальше обследовать квартиру.

Возле тяжелого лампового телевизора Берёзка лежит свежая газета Знамя Победы. Развернул её на листе с телепрограммой... и внутри всё опустилось. Картина вырисовывалась безрадостная.

Тут вообще был полный швах. Из двух программ, мерцавших в эфире, лишь Первая программа Центрального телевидения могла считаться более-менее нормальным каналом. Но и она не баловала: пара фильмов в сутки, да и те на следующий день утром дублировали, видимо, для тех, кто проспал. В остальном бесконечные новости, отчеты съездов и концерты самодеятельности. Программы про колхозы и прочая агитация.

Единственным светлым пятном было воскресенье. С утра радует Утренняя почта, можно было хоть какие-то хорошие песни услышать, увидеть кумиров. Но блаженство длится недолго. За ней начинался неизменный марафон советской воскресной действительности: бодро-суровое Служу Советскому Союзу, затем занудное Здоровье с советами о пользе ходьбы, и, наконец, апофеоз — Сельский час, где всю страну учили, как правильно доить корову или сажать картошку. После такого дня хотелось просто лечь и смотреть в потолок.

В общем развлекуха по полной. После нашей эпохи интернета такое впечатление, что попал почти в средневековье. Самое удивительное, что к этому времени уже давно слетали в космос и наделали кучу ядерного оружия. Но вот остальное как-то всё слабенько ещё.

Я попал как раз в ту эпоху, из которой анекдот:

Мужик приходит домой и кричит жене:

— Быстро под одеяло!

Та давай бегом раздеваться, пока он разувался и снимал верхнюю одежду. Подходит он к кровати запрыгивает и накрывает обоих одеялом. Включает батарейку на электронных часах:

— Смотри! Светятся!

Вообще, рассказывала мне мать, как в конце семидесятых с телека гордо вещали, что изобрели ЭВМ величиной всего с трёхэтажный дом.

Так что технологии с этого времени шагнули очень далеко. Люди здесь другие, но как и всегда, часть людей живёт по принципу ЧЧВ — человек человеку волк.

По второму каналу вообще ничего интересного.

С телеком разобрался...

Решив провести полную инвентаризацию, заглянул в спальню. Возле двери в кладовку, в прохладной пыльной тени за стиральной машинкой, прислоненный к обоям, стоял гитарный кофр. Внутри лежала настоящая красавица — концертная двенадцатиструнка.

Осторожно достал её. Гриф увесистый и широкий. Корпус отзывался глухим, пустым стуком при постукивании. И тут я заметил главную странность: струн на ней было всего шесть. Вместо богатого, звенящего хора одинокие, запыленные жилы.

Я где-то слышал, что настраивать такую бандуру целое искусство; нужен слух абсолютный. Может, поэтому кто-то махнул рукой и оставил лишь половину струнного строя, превратив роскошный инструмент в заурядную шестиструнку.

Зато приталенный корпус порадовал: он в полтора раза больше, чем на обычной шестиструнке. Поэтому звук струны издавали глубокий и приятный.

— Хороший барабан! — довольно сказал я. Корпус отозвался слабым эхом.

Играть особо я не умел, но зато это неплохо делал тот, кто был в этом теле до меня. Я даже взял несколько аккордов, сыграл их примитивным боем. Но на этом, увы, пока моё музыкальное творчество закончилось.

Кстати, гитара — это из вариантов обеспечения моего будущего. Помню, что у меня сосед ходил учиться в ДК на музыканта. Конечно, примитивного, не профессионала. Там был музыкальный кружок. Так, в ансамбле поиграть. И он потом создал свою группу в девяностые. Но они далеко не пошли.

Нужно будет сходить в ДК, или узнать у кого-нибудь, есть ли там такой кружок. Если получится туда попасть. То за полгода можно будет более-менее обучиться.

Пойду в армию, там в каждой части есть инструменты для группы. За два с половиной года можно чего-нибудь добиться. Надо ещё попробовать песни писать... Как-то пробовал писать стихи. Вроде неплохо получалось. Только в песне нужна будет в словах ритмика. Лучше всего сразу сочинять под аккорды. Как-то слышал выражение, что песня — это удавшийся стих.

Эххх... Где мой интернет, где одним нажатием кнопки получаешь любую информацию мира. Там и распевки, и игра. Можно было играть научиться быстро. Здесь же знания придётся собирать по крохам.

А интернет теперь от мня отрезан для меня двадцатилетней стеной времени. Непроницаемой и непреодолимой.

В нём также было можно найти любую инфу про единоборства. А здесь придётся эту информацию собирать от людей. К счастью, я немало боёв смотрел. Знаю такие фишки как локти из муай-тай и лоу-кики.

Во все времена сложно было пробиться в музыку. Но шанс есть. Пример тот же Ласковый май. Но это нужно будет закупать кассеты и распространять свои песни самому.

А если ждать с моря погоды, то это всё равно, что надеяться, что гора придёт к тебе.

Смотрел как-то интервью одного известного музыканта. И он рассказывал: Стою подростком возле входа в Останкино, с такой надеждой держу микрокассету, на которой записаны несколько наших песен. Жду ведущего, который ведёт передачу по продвижению юных дарований. И вот идёт он, я с благоговением ему кассету протягиваю и прошу:

— Послушайте пожалуйста наши песни.

А он мимо проходит и говорит:

— Иди ты ...

Настроение доисследоваться привело меня в санузел. Ванна и унитаз стояли в тесном, почти братском соседстве, без всякого намёка на перегородку. И прямо на холодном кафельном полу, вплотную к унитазу, настаивалась своя, домашняя химия. В алюминиевом молочном бидоне. Из-под его крышки тянуло резковатым, сладковатым запахом бражки. Пена тихо шипела и пузырилась, будто делясь со всем окружающим своим ароматом.

В принципе, это и всё. Больше ничего интересного.

Не раз спорил со старыми шахтёрами ещё в девяностые. Доказывал мне один.

— Вот при Союзе я зарабатывал!

— И что ты заработал за двадцать пять лет под землёй, — спрашиваю. — Покажи! Вот эти шикарные шторы?

Смотрит на меня с удивлением...

А ведь и правда. Сколько людей знаю. В шахте отпахали. Ни машин не имели, ни каких-то ещё сверхъестественных благ. Разве что только по курортам ездили.

А вообще в Союзе считалось, что если мужик имеет машину, то это перспективный любовник. Чтобы с небольшими зарплатами на неё накопить, нужно было питаться килькой. Она дешёвая, по десять копеек за кило.

Скука... ни телефона, ни компа. Каналов много тоже нет. Даже и не знаешь, чем себя занять.

Книги!

Вот где раздолье. Хотя...

Катаев Сын полка. Нахалёнок.

Живые и мёртвые Симонова... Вот это я почитаю.

Завалившись на диван, начал поглощать историю, но с таким правым глазом приобщаться к литературе неудобно.

Включил телек. Идёт сказка Золотой ключик. В детстве казалась чем-то волшебным. Какой-то ход секретный нашли. Почему-то в конце показалось, что попали в какую-то волшебную страну. А потом выяснил, что просто оказались в театре новом в своём городе. И сразу очарование пропало.

Но больше разочарования принёс в жизни дед Мороз. В молодости новый год всё равно казался чем-то таинственным и загадочным. Вся эта атмосфера праздника, новогоднего Огонька и наряженных ёлок. Бенгальские огни и хлопушки. И считал, что дед Мороз, это персонаж с незапамятных времён. А оказалось, что дед Мороз придуман в тридцатых годах двадцатого века в противовес буржуинскому Санта Клаусу. Вся романтичность этого праздника испарилась в пустоту.

Проснулся отчим. Русоволосый тип с небольшим брюшком. Вышел, остановился, глядя на меня.

— С кем дрались?

— С сороковскими... — ответил я недовольно.

— Понятно... — пошаркал в туалет.

Неприятный тип, но старается вести себя в рамках.

Раздался щелчок замка. Сдержанный, но знакомый звук, что домой пришёл кто-то из своих.

Со школы вернулась сестра. Валерия, а попросту Лера.

На пороге стояла сама олицетворение советской школьной формы: коричневое шерстяное платье с нагрудным фартуком, перехваченное бретельками, и ослепительно белая накрахмаленная рубашка. Но в этой строгости были и свои штрихи озорства — два светлых хвостика, в которые были собраны ее волосы, украшали огромные голубые банты, трепетавшие при каждом движении. На ногах розовые сандалии и красуются белые гольфы. Ну и гордый красный галстук как вишенка на торте. Ранец, набитый учебниками, она небрежно бросила у порога и, шурша складками юбки, зашла в зал.

Если бы я пацаном в белом ходил, то приходилось бы это добро стирать каждый день. А девочка не пацан...

Ее взгляд живой, любопытный.

— Гы... Ну как ты? — протянула она, окидывая меня с ног до головы пристальным, но добрым взглядом.

Я в который раз отметил ее миловидное, чуть курносое лицо с приветливым выражением. Мы были настолько разными, что это бросалось в глаза сразу. У нее светлые, почти льняные волосы и серые глаза, у меня же тёмные. Посторонний никогда бы не заподозрил в нас детей одних родителей. В детстве я даже считал, что мы сводные, пока не разобрался, что сводные, это когда дети разных родителей сходятся под одной крышей общей семьи. А мы с ней... мы были просто разными красками одной семьи, детьми одной матери, но разных отцов. Если быть точным, то мы полукровки.

— Что там... в школе не обижают? За банты не дёргают?

— Ха! Все знают, кто у меня брат! — она уселась в кресло и залипла на сказке.

Нужно постельное с дивана убрать. Нельзя забывать, что это моё ложе только ночью, а днём это общественный диван.

Сказка закончилась, Буратино с друзьями спели финальную песню, и все узнали, как его зовут.

Лера достала из портфеля разрисованную тетрадку. Присела на диван.

— Вов, слушай. Надо одну вещь узнать!

— Какую?

— У моей одноклассницы, Таньки, есть сестра...

Она посмотрела на меня неуверенно.

— А ты знаешь? Можно беременность полынью сорвать?

Я глянул на неё удивлённо.

— Ты о чём сейчас?

— Ну, вот... У моей одноклассницы сестра, я уже сказала. И она в девятом классе и беременная. И кто-то ей сказал, что беременность можно сорвать полынью.

Я вздохнул. Что тут скажешь? Только в пионеры не так давно вступила, а тут такие разговоры.

— Не знаю, — говорю. — Но думаю, что полынью можно только мозги набекрень сорвать. А судя по тому, что сестра подружки залетела в таком возрасте, там мозгов нет.

— Всё понятно... — она положила на коленки тетрадь. Рисунки, наклейки на ней из вырезанных опять же рисунков. И фломастерами разных цветов выведено название: Анкета.

— А ну... дай гляну.

Она протягивает анкету с удивлением. И с любопытством смотрит на меня.

— Это что? — я такого уже не застал. Понятно, что это не тетрадь для уроков. Но и своя анкета для учителей так не выглядит.

— А это девочки у нас делают. А потом дают эту тетрадку одноклассникам, они заполняют.

После этого Лера ускакала на кухню кушать.

На задней стороне тетради картинка: школьник и две школьницы с ранцами идут по дороге. По обочине. И внизу надпись: Двигайся навстречу идущему транспорту.

Получается, что о безопасности детей в это время больше заботились, чем в наше. У нас на тетрадках вид Лондона или спортивные машины. А обучением детей никто не занимается.

В нише серванта лежит ещё несколько тетрадей. Взял их, посмотрел обратную сторону. На многих таблица умножения, а на нескольких автобус и выходящие люди. И надпись: Обходи автобус сзади, а трамвай спереди.

А в наше время всем до этого мало дела. Родители, кстати, тоже многое упускают. Мне в шестом классе купили мопед, так я поехал кататься. И еду в поворот, а о том, что выезжаю на главную дорогу и понятия не имел. Чуть не влетел под зилок. Но не пострадал, хотя получил оплеуху от разозлившегося водителя.