Сказки дома ста дверей

Приказал король выгнать из города всех трубадуров, менестрелей, шарманщиков, а тех, кто напевал себе под нос, в первый раз били палками, во второй — резали ему язык, а в третий вели в объятия одноногой вдовушки. Она, девица стройная, с сёстрами своими на у собора Святого Амандуса стоявшая, была любовницей опытной и всякого могла уважить, да так что больше любовнику её никто больше был не нужен.

И вот однажды, на рассвете дня святой Кесарии, явился к воротам Вердена Йохан-Безгласый, сын мельника из Шарлевиля. Нем был от рождения мальчишка. И умом был скорбен он — носил везде с собой лютню старую, без струн.

Взошёл Йохан-Безгласый, сын мельника из Шарлевиля, на помост, тот, что собора Святого Амандуса поставлен был, да спиной прижался к старшей из вдов — к фрау Доротее фон Хальс, что не венцом, а петлёй увенчана.

Так и просидел от рассвета до заката немой мальчишка со своей лютней без струн.

А в закатных лучах растворился.

До Шарлевиля путь был не близок.

Год прошёл и вот вновь, на рассвете дня святой Кесарии, явился немой сын мельника из Шарлевиля. Тот, что носил везде с собой лютню старую, без струн.

Взошёл он, как год назад, на помост, тот, что собора Святого Амандуса поставлен был, да спиной прижался к старшей из вдов одноногих, к той самой, что и в году минувшем.

Только не один был он, как был в прошлый год.

Братья были с ним, и сёстры были — не те, что в крови, а те, что в песне без слов.

И многие иные тоже были.

Так и просидели они все от рассвета до заката.

А в закатных лучах растворились.

До Шарлевиля путь не близок, но стал он короче на шаг каждого из тех, кто в этот раз был с мальчишкой.

На третий год на рассвете дня святой Кесарии, явился немой певец с лютней без струн.

Взошёл мальчишка, как и год назад, как и за год до того, на помост, тот, что собора Святого Амандуса поставлен был, да спиной прижался к старшей из вдов одноногих, к той самой, что и в году минувшем, и том, что был до него.

Только в этот раз Доротея обнимала короля Людвига III, прозываемого Тишайшим.

Не спасла его тишина.

Не спасли и запреты.

А младшие сестрёнки Доротеи полюбились с многими из королевского двора.

И пелись песни.

И пелись гимны.

А Шарлевиль был всё также близок и так же далёк.

Не за горой Шарлевиль.

Шарлевиль — внутри.

И не было нужды немому певцу идти ещё куда-то.

Волк и семеро козлят

Когда-то, в лесу густом, жили семеро козлят и Коза-Мать, что их кормила-хвалила, чтоб росли они быстрей.

Но вот нужно было Матери уйти — хлеб насущный козляткам добыть.

Созвала она детишек и наказала: "Сидите тише воды, ниже травы. А коли кто постучится — не отпирайте, покуда не уверитесь, что то я. Ибо бродит тут Волк, прожорливый да хитрый. Голос у него тонок и ласков, а лапы — белы и нежны. Мои же копыта серы и твёрды от работы. По сему его и опознаете".

Пообещали козлята, и Мать ушла.

Не успела она за поворот скрыться, как у двери послышался стук.

Голос тонок и ласков, воззвал: "Отпирайте, детушки! Мать ваша вернулась, вам по гостинцу принесла!"

Но козлята голос узнали и хором ответили: "Не отопрёмся! Голос у нашей матери — груб и твёрд, как булыжник, а у тебя — будто мёд. Ты — Волк!"

Ушёл Волк, злясь.

Нашёл он на опушке чёрну грязь, съел её — и стал его голос груб. Вернулся, стучится: "Отворите, деточки, я ваша матушка!"

Но выставил он на подоконник лапу — тонкую, белую будто кость. "Видим мы лапу твою, — прокричали козлята, — белую как облако! У нашей Матери крепки и серы! Ты — Волк!"

Заскрежетал Волк зубами, но не сдался. Прибежал он к болотной топи, измазал лапы в жижей чёрной до самой шерсти.

В третий раз подошёл Волк к дому.

Постучал: "Детки, отворитесь. Я сыта, устала, с дороги. Вот вам лапа моя — глядите, чёрная она и страшна".

Увидели козлята лапу в грязи, поверили — и отворили.

Ворвался Волк.

Поднялась в доме суматоха.

Один козлёнок — под стол, другой — за печь, третий — в сундук, четвёртый — под одеяло, пятый — в кадку, шестой — за занавеску. Седьмой же, самый малый, юркнул в стоявшие на полке напёрстки да иголки, и Волк его не заметил.

И сказал Волк, отряхивая грязь и обнажая белую шерсть: "Взгляните же на меня. Голос мой стал тонок, как ваш, шерсть бела, как ваша, и не лапы у меня, а копытца, прямо как у вас. Я — мать ваша истинная. А та, что была прежде, — Волчица серая, что забрала вас да растила про запас, на зимнюю поживу! Выходите же! Не совладать мне в одиночку с той, что кормила вас не любовью, а откормом для убоя!"

Шестеро козлят вышли. И поверили. И признали Волка матерью. Седьмой же, затаивший дыхание среди игл, не поверил и остался.

Вернулась Мать.

Увидела дверь настежь, в доме разгром, тишину мёртвую.

Озлилась страшно — клыками клацает, стала звать — и лишь слабый отклик услышала из-под напёрстка. Вытащила младшего, узнала, что приключилось.

Слезы отлила да кормить младшего стала — лишь один он остался у Матери.

И помнил тот козлёнок. И детям своим передал: "Не ищите Мать по белизне шерсти или ласковости голоса. Ищите её по тому, чьи зубы вонзаются в ваше горло, а чьи руки — отгоняют ночь. Ибо одни жизнь дают, а другие -приходят забрать её".

Красная Шапочка

Жила-была маленькая, милая девочка. Все, кто её видел, не могли налюбоваться ею, но больше всех любила её бабушка, которая готова была отдать внучке всё что угодно. Однажды она подарила ей шапочку из красного бархата. Шапочка была девочке так к лицу, что та отказывалась носить что-либо другое, и потому все стали звать её Красной Шапочкой.

Однажды мать сказала дочери: "Вот, Красная Шапочка, возьми кусок пирога и бутылку вина, да отнеси бабушке. Она и больна, и слаба — это её подкрепит. Выходи пораньше, и иди прямо, не сворачивай с дороги, да не разговаривай с незнакомцами".

"Уж я всё сделаю как надо". — пообещала Красная Шапочка.

Бабушка жила в лесу, в далеко от деревни, и едва деревья скрылы за спиной дом родной, как встретился Красной Шапочке Волк. Девочка не знала, что это за свирепый зверь, поэтому и нисколько и не испугалась его.

"Здравствуй, Красная Шапочка". — сказал Волк.

"Спасибо на добром слове, Волк".

"Куда это ты так рано отправилась?"

"К бабушке".

"А что это ты несёшь под фартуком?"

"Пирог и вино. Вчера мама пекла, вот и посылает больной бабушке, чтобы подкрепить её силы".

"А где живёт твоя бабушка, Красная Шапочка?"

"В глубине лесной, под тремя старыми дубами, домик её, а вокруг — забор из орешника".

А Волк думал про себя: "Эта нежная девочка — куда лакомый кусочек, чем старуха. Надо так дело обставить, чтобы обе мне в пасть попали".

И от мыслей о предстоящей поживе разурчался живот у Волка — давно не ел он, а уж очень сладки те мысли были.

Красная Шапочка, услыхав, как голоден её спутник решила, что можно кусочком пирога с ним и поделиться — не будет против бабушка.

Отведал пирога Волк, отпил вина да призадумался: это дело простое — и бабушку и внучку её, Красную Шапочку, проглотить, только сыт с этого будешь лишь день, да и пирога больше не отведаешь, вином не угостишься.

Загрустил Волк, не зная, как ему поступить надобно.

Красная Шапочка, пошла к полянке, что недавно приметила. На полянке той было множество прекрасных цветов и подумала: "А что, если собрать свежих цветов? Может Волк не будет тогда грустить?"

И она свернула с дороги в лес и стала собирать цветы. Стоило ей сорвать один, как глазам являлся другой, ещё краше, и она бежала за ним — всё дальше и дальше, чтоб вскоре получил Волк красивый ошейник из цветов лесных и стал из зверя лесного, лютого защитником людским — Псом.

С тех пор живут рядом с людьми Псы и берегут людей, и их дома, и от людей лихих, и от братьев своих лесных, так и не сумевших понять, что вместе жить куда лучше, чем порознь.

Выбор рыцаря

Случилось так однажды, что пришлось Рыцарю одному бежать после битвы проигранной.

Забрёл тот Рыцарь в чащу лесную, да к хижине Ведьмы вышел.

Стара, как сам лес, с лицом из коры и грязи, с глазами, как два уголька, встретила Рыцаря карга: "Вижу поражение твоё — вороны о нём громко кричат на всех сторонах света".

"Силён враг и победы не видать — в том правда твоя". — согласился Рыцарь.

"Ведьма я старая и победу дать могу даже в деле безнадёжном твоём". — отвечала Ведьма.

"Дорога ли плата будет?" — спросил Рыцарь.

"Свадьба наша да клятва в любви до гроба". — прозвучали слова.

Замолчал Рыцарь — призадумался, а Ведьма утешать его кинулась: "Не спеши горевать — заколдована я и тебе дано будет выбрать — буду я Ведьмой страшной лишь когда видят одни твои глаза мои или, когда видят меня глаза чужие".

"Жизнь — не война, и раз уж будешь ты женой мне, то сама вольна выбирать — какой облик принимать для глаз моих, а какой — для глаз иных". — был ответ.

Стаяло заклятие старое.

Прекрасная дева стояла рядом с Рыцарем.

Сказала она: "Ты дал мне свободу, и выбор быть прекрасной всегда".

Много побед с той поры Рыцарь одержал и славу великую получил, а подле его всегда была жена его, и Солнце, и Луна замирали иногда красотой её поражённые.

Портной в гостях у Бога

Случилось так, что Богу нужно было отлучиться по делам своим божеским. И взял он с собой всю свиту свою и работников. На небе никого не осталось, кроме одного Ангела, которому Бог велел стеречь врата обители Бога и никого не впускать, пока он не вернётся.

Стоит Ангел на часах, слышит — стучатся.

Спрашивает: "Кто там и что надобно?"

Тонкий голосок отвечает: "Я — бедный, честный портной, к Богу пришёл — парой слов обмолвиться. О себе, о детях попросить".

"Э, знаем мы вашу честность! — отвечал его Ангел. — Честен ты, что вор на виселице. Небось, ловко умеешь кроить да урезывать чужое сукно! Не впущу тебя — такой приказ получил".

"Помилуйте! — взмолился портной. — Те клочья, что сами от сукна отпадают, и воровством-то назвать нельзя. Видите, я хромой, ноги в кровь стёр, шёл издалека... впустите — я посижу, беды не сделаю, а как Бог вернётся, так обмолвлюсь да уйду".

Сжалился Ангел, приоткрыл врата ровно настолько, чтоб тощий, хромой портной мог проскользнуть внутрь, и велел ему сидеть смирно в уголку, за дверью, не показываться, чтобы Бог, вернувшись, не разгневался.

Портной послушался. Но едва Ангел вышел, как принялся бродить по всем небесным чертогам, глазеть по сторонам. Дошёл до места, где стояли стол да стул. То место, откуда Бог взирал на всё, что творится на земле, да по делам награды-наказания отмерял.

Портной замер, загляделся.

И не удержался — взобрался на стул, уселся. Глянул вниз и видит: стоит у ручья безобразная старуха, полощет бельё, да тихонько припрятывает два покрывала. Портной так вознегодовал, что начеркал старухе за дело это быть побитой камнями.

А затем он увидал торговца, что людей обвешивал, так палок прописал от стражи.

И так увлёкся портной наказаниями, что не приметил, как Бог вернулся да пред ним стал.

"Куда дел? Как суд божий творится?" — спросил портного Бог.

"О, Владыка! — воскликнул портной с жаром. — Я многих покарал рукой твоей, чтоб было у тебя время на людей честных на дела твои добрые!"

"Ах ты, слепой судия! — сказал Бог, и голос его был тих, но от него задрожали стены чертогов. — Ты кидаешь камни, не видя, что сердце у старухи иссохло от голода, а у торговца дома пятеро детей, кривых от лихорадки. Ты прощаешь себе клочья сукна, а другим отмеряешь по закону. Иди. И знай: врата мои закрыты не для грешников. Они закрыты для тех, кто, возомнив себя правым, разучился слышать чужую боль. Твои молитвы отныне будут уходить в пустоту, как и молитвы всех, кто молится лишь о себе, забыв, что в мире каждый стон — это молитва, и каждый голодный — это я".

И вывели портного за врата.

А в небесных чертогах Бог всё также вздыхает, глядя вниз.

Не от гнева.

От печали.

Грех — украсть, чтобы не умереть от голоду.

Но и слепо покарать за такое — грех не меньший.

Вор и его ученик

Жил на свете Вор, мастер своего дела. Стал он стар, и захотелось ему найти ученика, кому бы всё своё искусство передать.

Нашёл парнишку ловкого, смышлёного. Год учил его: как замок бесшумно открыть, как в темноте шаг ступить, как кошель снять.

Пришло время последнего испытания.

"Вон на том дубу гнездо. — сказал старый Вор. — Три яйца в нём лежат. Принеси их мне так, чтобы птица не заметила. Коли сумеешь — мастером признаю. Коли нет — иди своей дорогой, ремесло наше не для тебя".

Полез Ученик на дерево.

Лез ловко, бесшумно, всем хитростям обученный, но едва руку к гнезду протянул — птица, спавшая казалось, взметнулась с криком, будто сама гроза слетела с небес. Не добыл Ученик яиц.

"Плохо учился. — покачал головой старый Вор. — Смотри — последний мой урок".

Снял старый Вор с себя всю одежду — кафтан да штаны, что золотом да камнями разными расшитый, сапоги работы тонкой — сложил аккуратно под деревом. И полез на дуб голый.

Не вспугнул птицу — добыл яйца.

Спустился вниз, а под деревом — пусто.

Ни одежды его дорогой, ни Ученика.

Так Ученик превзошёл своего учителя.

Бременские музыканты

Жил у хозяина Осёл, который много лет работал, но состарился и стал слаб. Хозяин захотел от него избавиться. Осёл, догадавшись об этом, сбежал и решил стать уличным музыкантом в городе Бремен.

По дороге он встретил старую охотничью Собаку, которую хозяин тоже хотел убить за ненадобностью.

Осёл предложил ей идти с ним в Бремен и стать музыкантами. Собака согласилась.

Потом они встретили Кота, которого хозяйка собиралась утопить за то, что он состарился и перестал ловить мышей. Кот тоже присоединился к ним.

Затем они увидели Петуха, который горько кричал, потому что назавтра его должны были заколоть на суп для гостей. Петух с радостью пошёл с ними.

До Бремена за день дойти не удалось. Ночью они остановились в лесу. Петух, забравшись на дерево, увидел вдалеке огонёк. Звери пошли на свет и нашли освещённый дом, который оказался разбойничьим притоном.

Чтобы выгнать разбойников и занять дом, они придумали хитрость. Осёл встал на подоконник, Собака запрыгнула ему на спину, Кот — на Собаку, а Петух уселся на голову Коту. По знаку они разом закричали каждый своим голосом: Осёл заревел, Собака залаяла, Кот замяукал, Петух закукарекал, а затем вломились в окно

Перепуганные разбойники, решив, что на них напало неведомое чудовище, в ужасе разбежались.

Звери с удовольствием поели остатки ужина и устроились на ночлег. Когда позже один из разбойников вернулся в дом разведать обстановку, Кот поцарапал его, Собака укусила, Осёл лягнул, а Петух громко закричал. Разбойник в панике убежал и рассказал своим, что в доме поселилось чудовище.