Сказы Заброшенных Застав

Собрался Саид на базар в чужеземный город, за товаром.

— Привезу тебе подарок, — сказал он, — достойный тебя.

Искал он долго, пока взгляд его не упал в тёмной лавке старого мастера-ювелира, человека с глазами, как две щели в скале. Лежало там в бархате кольцо. Не золотое, не усыпанное самоцветами. Серебряное, простое. Но камень в нём был будто не из земли, а украден у самого неба: прозрачный, с глубиной, в которой играл отсвет звёзд.

Саид купил, не торгуясь.

Путь домой был для него одним долгим счастливым дыханьем.

Да не удержался, достал из-за пазухи подарок, поднял навстречу солнцу... И в тот миг ветер-шалун, что вечно резвится в тех местах, свистнул, вырвал серебряный ободок из пальцев. Блеснуло кольцо в воздухе, как слеза, упало в белую кипень у подножия скалы, мелькнуло один раз среди чёрных камней — и скрылось.

Искал Саид до темноты.

Переворачивал камни, руки ободрал в кровь.

Нашёл только стыд и пустоту в груди.

Вернулся в аул.

Стоял перед Умаймат, не смея глаз поднять, сжимая в кулаке несуществующий подарок. А она... она не вздохнула, не нахмурилась. Она взяла его натруженные, пустые ладони в свои и обвела их тёплым взглядом.

— Саид, — сказала она тихо, — ты привёз мне лучшее, что мог. Ты привёз честное слово и целое сердце. Разве можно купить это на базаре? Кольцо было лишь знаком. А знак — он и в сердце живёт.

Так и пошли они по жизни рука об руку. Вырастили детей, внуков.

Время, этот неутомимый пастух, погнал по их лицам стада морщин, посеребрил виски. О кольце и думать забыли. Оно осталось там, на перевале.

Но есть у вещей, выкованных с чистым намерением, своя душа. И своя судьба.

Прошло сорок зим.

А может, и все пятьдесят.

Ехал уже седой Саид да становился напоить скакуна.

И вдруг, сквозь шум воды, будто тихий зов, мелькнул в его глазах знакомый отсвет. Не блеск. Напоминание. Лежало меж гладкой гальки что-то белое, чистое, будто только что упавшее. Он нагнулся, кости затрещали.

Поднял.

Кольцо.

Его кольцо.

Сорок лет вода его носила, песок скоблил, мороз сковывал, солнце жгло. Оно должно было истлеть, раскрошиться, раствориться. Но нет. Вода не состарила его. Вода очистила. Серебро стало матовым, благородным, как лицо старого мудреца. А тот камень, капля небес, сиял теперь из глубины сокровенным, накопленным за десятилетия светом. Он вобрал в себя шум водопада, крики орлов и теперь отдавал этот свет тому, кто его ждал.

Саид поднял не украшение. Он поднял свою молодость, свою первую клятву, тот самый миг на перевале, когда мир был прост и ясен. Он поднял время, которое оказалось не врагом, а союзником.

Привёз он кольцо домой.

Ничего не говоря, протянул Умаймат. Та, теперь тоже седая, с руками, изборождёнными трудами, взяла его. Помолчала, глядя на него, будто видя в нём всю их совместную жизнь. И надела. На тот самый палец, который ждал его полвека.

И случилось чудо.

Морщины исчезли, седина почернела. Тяжесть лет спала с них.

Стали Саид и жена его Умаймат молоды, как были когда-то.

Вот таков мой сказ, молодой княжич.

Есть на свете вещи, которые время не точит.

Первая любовь, взятая не для забавы, а на всю жизнь.

Честное слово.

Они, как это кольцо, — если они подлинны, то года лишь смоют с них шелуху суеты, отполируют до истинного, вечного блеска.

Сказ о настоящих друзьях

Жил, молодой княжич, в одном из горных аулов джигит Хасан, удалой да весёлый. Полюбилась ему девушка из соседнего ущелья, и дали добро старейшины. Закипели приготовления к свадьбе.

Пришёл Хасан к отцу своему, Джамбулату, человеку, чья борода была седа от мудрости, а не от одного возраста.

— Пир будет на весь край! Пусть все мои друзья, все, с кем я кумыс пил и на джигитовке скакал, разделят мою радость! Пошли гонцов, пусть зовут!

Посмотрел на него Джамбулат, глаза прищурил, в которых прятались все хитрости адата и все уловки жизни.

— Хорошо, сынок. — сказал спокойно отец. — Созовём твоих друзей.

Не стал он писать приглашения с узорами. Не стал кричать на площадь. Он взял семь своих самых верных, быстрых нукеров и дал каждому наказ. И разъехались те гонцы по семи дорогам в семь разных ущелий.

Но везли они не весть о пире.

Весть была иная, суровая, как кремень:

"Слушайте, друзья Хасана! Беда пришла. Род Хаджиев из-за перевала задумал сорвать свадьбу, невесту силой отнять. Хасан зовёт на подмогу! Кто друг — тот будет с шашкой наголо, с первыми лучами солнца. Ждём не гостей, а братьев по оружию".

Настало утро.

Заря ещё только розовыми пальцами трогала вершины. Вышел Хасан во двор — сердце замерло.

Не шумной толпы, не песен не услышал он.

У ворот, в холодном предрассветном сумраке, стояли семь всадников. Коней взмылили, сами в полной боевой сбруе, лица напряжены, руки на эфесах. Дышат паром, ждут приказа. Никто больше.

Подошёл Хасан, горечь в горле встала:

— Где же остальные? Где Магомет, с которым я десять зим овец вместе пас? Где Руслан, с которым на медведя ходили? Где все те, кого я другом звал, с кем кумыс пил и на джигитовке скакал?

Тут вышел Джамбулат. Медленно, опираясь на посох. Обвёл взглядом этих семерых — запылённых, серьёзных, настоящих. Положил руку на плечо сына, и голос его прозвучал тихо, как шепчут камни на вершинах самых высоких из гор:

— Не печалься, Хасан. Не о свадьбе я весть послал, а о бое предстоящем, тяжком и жестоком. Вот и явились лишь те, кто действительно твоими друзьями является. Остальные, кто не пришёл на зов о помощи, когда думал, что тебе грозит смертельная беда, — тот и на пиру тебе не друг. Он — просто знакомый. Сосед. Друг — это тот, чьё плечо ты чувствуешь за своей спиной не только в пляске, но и в драке. Вот они — твои плечи. Семь — число крепкое. Такие сотни стоят.

Стоял Хасан, смотрел на этих семерых мужей, что бросили свои дома, поверили вести и примчались, готовые за него кровь пролить. И понял он. Понял всей душой. Горечь сменилась такой тёплой, крепкой благодарностью, что сильнее любой радости.

И свадьба его была не просто весёлой. Она была настоящей. Потому что пировал он не с толпой, а с братьями. С теми, кому мог в глаза смотреть, не опуская взгляд. С теми, чью клятву и чью помощь он отныне знал, как знал линии на своей собственной ладони.

Не даром в горах говорят: "Не зови друга на пир — зови на дело. Тот, кто пришёл на дело, достоин и пира. А тот, кто пришёл только на пир, — не всегда достоин даже места за твоим очагом".

Вот тебе и весь сказ, молодой княжич.

Вот и весь сказ.

Сказ о человеке, который сам всего добился

Жил в горном ауле, зажатом меж двух хребтов, торговец по имени Алибек. Говорили, что не было в тех местах человека удачливей и сметливей. Караваны его, словно ручьи, текли по торговым тропам, неся шелка, пряности и звонкую монету. Сундуки его ломились от золота, а слава о его оборотистом уме летела быстрее горного ветра.

Но вот однажды, когда первые жёлтые листья поплыли вниз по ущелью, на сердце Алибека села чёрная птица тоски. Сидел он на аиване своего белокаменного дома, смотрел на свои владения, а в душе скреблось:

— Всё это... пыль. Вся жизнь — как на базаре: выторговал, перепродал, обманул, чтобы не обманули. Родился я в старой сакле, где дым от очага ел глаза, а отец мой, честный пастух, считал богатством — выжить зиму. Будь у меня с пелёнок то, что есть у меня сейчас... о, тогда! Тогда бы не торговал я, а правил. Не аулом — ханством! Ибо ум мой остёр, а воля — тверже гранита. Вся беда, вся несправедливость, что поднимался я с самого дна, и каждый шаг в гору стоил мне крови. Какая уж тут слава, какое величие, если к сединам я получить сумел, что иные с рождения имеют?

Говорил он это в пустоту, а рядом, в тени виноградной лозы, сидела жена его, Зарима. Пряла она шерсть, и веретено в её руках вращалось с тихим, мудрым жужжанием. Руки её знали цену и тонкой нити, и грубому ковру. Не поднимая глаз, она сказала голосом, тихим, но резавшим, как хорошо отточенный ятаган:

— Алибек, свет моих очей. Ты смотришь на вершину и видишь только то, чего нет. А ты посмотри под ноги. На тропу.

Он обернулся, нахмурив седые брови:

— Какую ещё тропу? Я о судьбе говорю!

Зарима положила веретено. Подняла на него глаза — глубокие, спокойные, видевшие и его первую палатку на базаре, и первые слёзы от неудачи:

— Тот, кем ты хочешь родиться — богатым наследником, баловнем судьбы — он уже был. И не раз. Абдулла, у которого ты, мальчишкой, мыл котлы. Его отец был богат, владел половиной пастбищ. А сам Абдулла промотал наследство на скачках и женщинах. Ты купил у него первый свой тюк дешёвой шерсти в долг, который он так и не вспомнил. Ты помнишь юного Ислама, сына кадия? Он родился в почёте. Ты бился с ним за право поставить лавку на площади. Он полагался на имя отца, а ты — на упрямство и смекалку. Чья лавка стоит там теперь? Твоя. Где теперь Илам? Где все те, кто родился на той вершине, куда ты так жадно смотришь? Родись ты среди них — стал бы одним из них. Ты стал бы Абдуллой-мотом. Стал бы Иламом-неудачником. А может, и хуже — изнеженным князьком, чью волю сломала бы первая же неудача.

Она помолчала, давая словам впитаться, как дождю в иссохшую землю:

— Твоя сила, Алибек, в том, чего у тебя не было и в том, что это тебе дало. Ты не занял чужое место. Ты выдолбил своё в скале жизни. И знай: тому, кто родился в золочёной колыбели, мир не покорить. Он для него с пелёнок — данность, пресный, как несолёная каша. А вот мир непокорённый, дикий и суровый, покоряется только тому, кто знает цену каждому выдолбленному в камне уступу, каждой заработанной монете. Твой трон — не золотое кресло, переданное тебе твоим родителем. Твой трон — это вся тропа, что за твоей спиной, это ты сам. И поэтому сидишь ты на нём прочнее любого хана, ибо этот трон из тебя самого и вырос.

Умолкла Зарима.

И по лицу Алибека, суровому и усталому, поползла тихая улыбка обретенного покоя. Чёрная птица тоски вспорхнула и улетела, не оставив и пера.

— Спасибо, Зарима. — сказал он просто. — Ты — мой самый честный казначей. Ты сосчитала моё истинное богатство.

Мудрость в том, чтобы оглянуться и увидеть, что твой главный капитал, твоя слава и твоя крепость — это не то, что тебе дали, а то, что ты сам, своими руками и волей, возвёл на голом камне. И это построенное — не отнять, не купить и не променять. Оно — навсегда твоё, ведь оно и есть ты.

Таков мой тебе сказ, молодой княжич.

Дорога, как и сказы, подошли к концу.

Притихли и братья Ветра — боялись не услышать последние слова, что спутники готовились сказать молодому княжичу.

Мальчик не плакал, даже понимая, что дальше смертным нет хода.

Дальше, в Небеса, что касаются своей рукой почти осыпавшейся башни, ему идти одному, и всё, что он может с собой унести — лишь слова.

— Молодой княжич, — негромко сказал дед Свирид, — ты постарайся не забыть наши сказы. Постарайся не забыть, даже если предстоит стать богом.

Умар-эфенди медленно, торжественно добавил, и его голос прозвучал как эхо, рождённое в самой глубине мира:

— Особенно если предстоит стать богом, молодой княжич. Особенно если предстоит стать богом.

Княжич не ответил.

Он кивнул.

Коротко, по-мальчишечьи.

Потом развернулся и пошёл по дороге, что вела в Небеса.

Так человек становился богом.

Внизу два старика долго смотрели вверх, молча прощаясь со своим молодым княжичем.

— Пойдём, брат. — сказал наконец дед Свирид. — Наше дело сделано.

— Сделано. — согласился Умар-эфенди.

И два старика пошли к догорающему костру, к людям, что их ждали и с которыми им предстояла ещё одна дорога — дорога домой.

А братья Ветра уже летели по Миру, готовясь рассказать всем, кто готов слушать сказ о том, как человек взошёл на Небеса и стал богом.