Ветер Севера. Риверстейн.

— И не байки, как считаешь?

— Я почем знаю! — неожиданно зло выкрикнул он. — Что ты ко мне привязалась? Забирай свои лекарства и вали в свой замок! И нечего сюда шастать!

Я вскочила, платок упал с колен, и я суетливо подхватила его, чуть не упав, запутавшись в неудобных юбках.

— Да и что я такого спросила, что ты орешь, как скаженный? Подумаешь, фиалка какая, спросить нельзя! Чего орать сразу? И вообще, ты чего нервный такой?

Данила отвернулся, задышал натужно.

— Извини, — глухо, не поворачиваясь, сказал он, — я не хотел... орать. Просто у нас, правда, дети пропадают, во всех окрестностях, недолетки совсем. Старшому двенадцать весен, а другие и того меньше...

— Сколько их пропало?

— Девять... уже девять

Я ужаснулась. Ничего себе! Девять детей пропали бесследно из маленькой деревеньки!

Я обошла согнувшегося, как от непосильного груза, парня, заглянула ему в глаза.

— Ты знаешь, где они? Что с ними случилось?

— Нет!— снова выкрикнул он. И снова задышал, как собака, успокаиваясь. — Нет.

— Данила, — позвала я, — если ты можешь помочь... Сам же говоришь, мальцы, недолетки...

Он отпихнул меня так, что я с трудом на ногах удержалась.

— Говорю же, не знаю! Я ничего не знаю! И ничем не могу помочь! Теперь уходи! Уходи отсюда!

Я неторопливо накрыла платком волосы, завязала концы.

— Знаешь, — задумчиво протянула я, разглядывая спину отвернувшегося от меня Данилы, — твоя мама сказала, что ты не спишь по ночам, даже просил ее сделать для тебя бодрящую настойку, — спина парня напряглась еще больше. — Возможно, я понимаю, что с тобой происходит. Я тоже стараюсь ночью ... не спать. Уже три месяца. Это тяжело... очень. И страшно.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сухо, не поворачиваясь, бросил он.

Я вздохнула, сдаваясь, подхватила корзину.

— Спасибо за пирог, Данила. Я передам твоей матушке, что у тебя все в порядке. Она за тебя волнуется. И если захочешь поговорить, около приюта со стороны ельника есть заброшенная часовня, я иногда прихожу туда... подумать.

Данила фыркнул. Я еще постояла, но так и не дождавшись ответа, вышла за порог. На этот раз пес даже носа из конуры не высунул.

Потоптавшись за калиткой, я задумчиво побрела вдоль частокола. То, что сын травницы знает больше, чем говорит, очевидно. Но не пытать же его, в самом деле. Да и размеры у меня не те, чтобы силой вытянуть из рослого парня то, что он не хочет говорить. Но чего он боится, почему молчит? Ведь явно переживает, нервничает и говорит о пропавших детях с откровенной жалостью, но рассказать больше — не желает. Не доверяет мне? Может и так, с чего ему доверять, мы и виделись-то пару раз и то по детству.

Я улыбнулась, вспомнив, как смутилась Данина, когда ее мальчишка, увидев меня в первый раз, вытаращил глазенки и непосредственно ткнул в меня пальцем.

— А почему у этой девочки волосы, как у нашей старой бабуни? Белые-белые? Она что, девочка-старушка?

Данина стала что-то ему выговаривать, а я тогда задрала нос и убежала, чтобы не расплакаться. С возрастом я привыкла к такой реакции на мою внешность и перестала обращать на это внимание, а по детству, помню, сильно расстраивалась, ревела или злилась. Волосы у меня длинные и, как ни странно, совершенно седые. Белые, словно лунь. Были ли они такие от рождения или посидели из-за какого-то события, я не знаю. В приют в свои пять лет я попала уже с такими волосами, а все, что было раньше, моя детская память, увы, не сохранила.

Вынырнув из воспоминаний, я нерешительно потопталась у колючих кустов дикого шиповника и решилась дойти до местной харчевни, купить для Ксени лакомство. Харчевня в Пустоши была одна и весьма потрепанная, впрочем, как и все в этой деревеньке. Располагалась она на первом этаже длинного, приземистого здания. На втором хозяин обустроил тесные и сырые комнатушки для заезжих путников. Здесь же имелась лавка с товарами, в которой можно было приобрести разную мелочь в дорогу и нехитрую снедь.

Кроме занятий послушницы весьма активно занимались рукоделием и шитьем, которое потом отправляли в город на продажу. Деньги шли на благо всего приюта, но по весне практичная Ксеня сопровождала повозку, и несколько медяков за связанные рукавицы остались в ее кармане. И сейчас были весьма кстати.

Надвинув платок до самых глаз и выставив перед собой корзину, я зашла во двор. Здесь пахло конским навозом и хлебом, в подтаявшей глинистой грязи возились взъерошенные неопрятные куры, выискивая червяков и крошки. Сизый петух с ощипанным хвостом и красным, свесившимся набок гребнем глянул на меня недобро, возмущено захлопал крыльями и спрятался за колесо накрытой холстиной телеги. Я осторожно двинулась к харчевне, обходя копошащихся птиц и приподнимая подол. Грязь и навоз противно чавкали под подошвами сапог.

В самой харчевне было лучше, по крайней мере, чисто. В маленьком помещении полумрак, серый пасмурный свет едва проникает через мутные стекла, а для керосинок и свечей еще рано, день на дворе. Я робко попросила у хмурой женщины горячий сбитень, купила сладкую булку для Ксени, заплатила медяк и присела на лавку.

От пенистого медового, пахнувшего имбирем и перцем сбитня, на душе стало легко и радостно, я даже задумалась, как бы раздобыть склянку побольше да угостить напитком подругу и травницу. Правда, потом вспомнила, что в кармане у меня пусто, и пригорюнилось. Ладно, решила я, булка — тоже хорошо. Ксеня обрадуется.

Дверь хлопнула, впуская новых посетителей.

Я горестно вздохнула и украдкой оглядела парочку, устроившуюся за столиком. На мужчину не посмотрела, слишком яркой была его спутница. Никогда в жизни я не видела таких красавиц. Бархатная персиковая кожа, огромные, темные, чуть вытянутые к вискам глаза, блестящая темная волна неприкрытых волос. Дорогое темно-синее, с серебряной вышивкой и камнями у горла платье подчеркивало ее удивительную красоту и как влитое сидело на точеной фигуре. Плащ, целиком подбитый мехом серебристой лисицы, девушка небрежно бросила на лавку.

Благородные, верно, из самой столицы прибыли. Интересно, что им понадобилось в нашей глуши?

— Ну какое же убожество! — услышала я приглушенное и вздрогнула, чуть не пролив сбитень на деревянный стол.

Это она что, обо мне? Понятно, я не красавица, и плащ у меня грязный, в темных пятнах, и сапоги в навозе, но "убожество"? На глаза навернулись слезы, я отчаянно заморгала и еще ниже опустила голову.

— Аллиана, перестань,— голос мужчины звучал глухо и чуть хрипло, как у простуженного. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою ненависть к людям.

— Ненависть? Ха! — та, которую назвали Аллиана, откинула голову и расхохоталась. — Все, что я испытываю к этим маленьким человеческим тварюшкам, это лишь презрение и брезгливость!

Ничего себе! Я возмущенно засопела. Нет, видала я, конечно, разных грымз, но чтоб таких... Впрочем, говорят, в Старовере все такие.

— Ты только посмотри на эту, — продолжала девушка, не стесняясь и даже не думая говорить тише, — убогое, жалкое создание. Ни красоты, ни силы... Полная бесполезность. Даже невкусная!

Я поперхнулась сбитнем. Может, они не обо мне? С надеждой осмотрела пустой зал. Кроме меня — никого. Даже хозяйка куда-то делась. Видать, за разносолами побежала, дорогих гостей потчевать.

— Никто не мешал тебе остаться за Чертой, — еще глуше сказал мужчина. — Я тебя не звал. А мне нужно разобраться в происходящем...

— Ах! — резко вскинула голову красавица,— я не верю в эти глупые россказни! Чушь и глупости! Две сущности в одной — невозможно!

— Источник просыпается, я чувствую его. В этом Оракул не ошибся.

Девушка резко выдохнула.

— И все же... не понимаю! Мне здесь не нравится, ты же знаешь! Ужасно, все просто ужасно! И эти отвратительные люди... мерзкие, ничтожные и тупые создания! Низшая раса! И они... они воняют!

Я прислушалась, не видящим взглядом уставившись в глиняную кружку. Кажется, сбитень горчит.

— Аллиана, помолчи. Ты мешаешь мне думать.

Я изо всех сил напрягала слух, поневоле заинтересовавшись. О чем это они?

— Но мне тут не нравится, — капризно сказала Аллиана, ее я слышала хорошо, — и я...

— Замолчи, — голос прозвучал вообще без эмоций, но мне необъяснимо стало страшно. Кажется, этой красавице тоже, потому что она резко замолчала. Но смотрела возмущенно. Мужчина хрипло рассмеялся.

— Интересная иллюзия, — сказал он.

Девушка кокетливо откинула волосы.

— Тебе нравится, дорогой?

— Нет.

— Ах, ты...сволочь!

Я прикрылась кружкой, чтобы хихикнуть. И украдкой взглянула на парочку. Что это?

Волна страха накрыла меня с головой, я отчаянно заморгала! Потому что у возмущенной красотки на моих глазах еще сильнее потемнели волосы, став иссиня-черными, клыки удлинились, так, что я ясно видела их торчащими из-под верхней губы, и глаза приобрели ярко-красный оттенок!

О, пречистая Матерь и святые старцы! Кто это? Демоница!

Мужчина вдруг резко повернул голову и уставился на меня. Я уткнулась носом в кружку, перед глазами все плыло, но я четко осознавала, что он смотрит на меня! И мне было страшно!

— Она тебя видела, — глухо сказал он.

— Это невозможно,— ответила девушка.

Теперь я знала, они оба меня рассматривают. Мужчина и эта... с клыками! Сердце сжалось от ужаса.

— Невозможно! — уверенно повторила клыкастая. — Она человек, никаких следов Силы.

— Заткнись!

Мужчина почти зарычал, и меня обдало ледяной волной. И тут я ощутила... что-то странное. Как будто меня коснулось на шее легкое перышко, и это перышко аккуратно так, но настойчиво прошлось по моему горлу, потом щеке, пощекотало лоб и стало погружаться, погружаться внутрь моей головы! Я не выдержала, взвизгнула и вскочила.

И невероятно, но он вдруг оказался прямо передо мной! То есть я была совершенно уверена, что мужчина сидит за соседним столиком, все так же, чуть расслабленно, вполоборота ко мне, а через мгновение без единого движения он оказывается рядом, так близко, словно собирается поцеловать! И я уже неотвратимо погружаюсь в черные омуты его глаз, которые словно выплескиваются из берегов, а черный дым стелется из зрачков, окутывая его лицо, и оно дрожит, меняется... И сквозь одно лицо проступает совершенно другое!

И я вместо обычного, вполне заурядного мужского лица вижу настоящее: чуждое и ...страшное. Он словно становится выше ростом... Значительно выше и шире, я мельком замечаю смуглую кожу, темные волосы, мощные плечи и руки, странное тусклое кольцо, висящее на шнурке в разрезе ворота... Снова вижу его глаза: нечеловеческие, черные с желтым ободком вокруг вытянутых, как у зверя, зрачков, из которых струится серо-черный дым!

У меня кружится голова, слабость сковывает тело, а мужчина все ближе. Желтый ободок в его странных глазах становится ярче, вспыхивает золотым, это завораживает и пугает одновременно. Он смотрит, не отрываясь, и мне кажется, что я тону, словно меня засасывает в черную дыру или воронку. И меня тянет, тянет на какую-то невероятную глубину, и я знаю, что там от меня, моего сознания и души, ничего не останется!

Очередная волна ужаса окутала меня с головой, и я не выдержала. С воплем подскочила, стряхивая морок, опрокинула лавку, задела чашку, и остатки сбитня липкой жижей выплеснулись на стол, а я с коротким всхлипом оттолкнула от себя мужчину и, подвывая, бросилась к двери!

И только пробежав версту от деревни, я остановилась и без сил привалилась к шершавому стволу кряжистого дуба. И осознала, что ивовая корзина со столь необходимыми снадобьями, рукавицами и купленной в лавке сладкой булкой, осталась стоять на полу харчевни, возле ножки стола! Я застонала в голос, медленно сползла и уселась на корточки, обхватив колени руками.

И только сейчас заметила крепко зажатое в кулаке... кольцо?

Что это? Я медленно раскрыла ладонь, в ужасе уставившись на собственную руку.

Закрыла глаза, досчитала до десяти и снова открыла. Оно было там. Кольцо. Тусклая серая спираль на кожаном шнурке — разорванном. Тупо смотрю на него еще минуту. Нет, я все же не совсем безмозглая и уже понимаю, что когда отталкивала то страшное, с не человеческими глазами чудовище, каким-то образом умудрилась сорвать этот шнурок с его шеи, но вот воспринять это событие и как-то его переварить мой разум категорически отказывался!

Что мне теперь делать, я не знала. Одно знала совершенно точно: обратно я не вернусь ни за что. Очень хотелось разрыдаться в голос, просто от страха и непонимания, но я не стала. Вряд ли мне сейчас это поможет.

Когда ноги окончательно затекли, я все-таки встала и, кряхтя, как старуха, медленно поплелась в сторону приюта. Тусклую спираль на шнурке просто засунула в карман, что с ним делать — решу потом, сейчас были проблемы поважнее.

* * *

До приюта я добрела уже впотьмах, еле переставляя от усталости и пережитого ужаса ноги. Горестно размышляя о том, что же я скажу травнице, и горько сожалея о забытой корзине, я даже не обратила внимания на застывшего за воротами привратника.

В коридорах было пусто, все на вечерних занятиях. Я доплелась до каморки травницы и со всхлипом открыла дверь.

— Данина, я...

Она вскинула на меня воспаленные, лихорадочно блестевшие глаза.

— Ксеня умирает.

Онемев, я мгновение смотрела на травницу, силясь понять, что она сказала, и как с моей безрассудной и веселой Ксенькой можно соотнести такое страшное слово, как "смерть". А потом бухнулась на колени перед кушеткой.

Подруга лежала спокойно, словно спала. Чуть влажные ее кудряшки потемнели от пота, и завитки прилипли к бледному лицу, с которого словно схлынули все веснушки. Ресницы подрагивали, словно снился Ксени занимательный сон.

И пятна...

Столь красноречивые и жуткие в своей неотвратимости сине-фиолетовые пятна чернильной гнили, благодаря которым эта болезнь и получила свое название. Везде: на тонкой шее, на груди, крепких запястьях, животе... ужасные убийственные предвестники смерти...

— Ей стало хуже, когда ты ушла, — вытирая глаза ладонью, сказала Данина. — Я ничего не могла сделать.

Я молча села на кушетку, обняв худенькое тело подруги.

— Ветряна... — начала, было, травница, но замолчала.

Я знала, что она хочет сказать. Нельзя трогать больного гнилью, чернильные пятна заразны, переползут с умирающего на живого, как паразиты поселятся в теле, сожрут, подточат изнутри. Но мне было все равно. На всей земле у меня только одна родная душа, один близкий человечек. И я не оставлю ее.

— Не уходи, Ксеня, — просила я, — пожалуйста... У меня больше никого нет.

Данина отвернулась. Тяжело шаркая, отошла к остывающему камину, я услышала оттуда ее сдавленные всхлипы.

Про корзину она не спросила. Да и не к чему. Нет лекарства от чернильной гнили. Я это знала не хуже травницы.

Я прижала к себе подругу, баюкая, словно маленькую. Ксеня не реагировала. Дыхание ее натужное, трудное, с хрипом вырывалось из горла, замедляясь, прерываясь...

— Я не могу тебя потерять. Не могу, Ксенька, слышишь? Пожалуйста, ну пожалуйста...