Герой должен умереть!

Генерал сожалеюще развел руками, не отводя пристального взгляда от вдруг ставшего неприятным лица Алексея. В глазах мальчика, до этого пустых, промелькнула вспышка ярости. Рассказ стал еще одной причиной искать и карать.

На миг генерал отвел взгляд в сторону, пальцы непроизвольно коснулись шрама. Удалить его за пять минут лазером не составляло труда, но он гордился им, словно наградой.

'Волнуется за меня', — сглотнул горький ком подросток.

— Но ты не беспокойся, — продолжил Мурадин, и в голосе впервые появились нотки чего-то, похожего на заботу. — 'Вектор' своих не бросает. Мы — семья. Твоя больница, реабилитация — все оплачено. А дальше... Дальше у тебя будет крыша над головой. Привилегированный детский дом для детей погибших сотрудников. И место в нашей военной школе. Лучшее образование, лучшие тренеры и перспектива карьеры в компании.

Мурадин нервным движением ухоженных пальцев еще раз провел по ветвившемуся по щеке шраму. Сделаю из него идеальное орудие. Преданного пса. Будешь рвать, кого я укажу и благодарить за эту честь.

— И еще... — голос генерала изменился, стал жестче, официальнее. — Твоя фамилия, твое лицо остались в базе данных. Те, кто напал на твоего отца и пытался тебя убить, могут прийти снова. 'Вектор' защитит тебя, но нужны... определенные дополнительные меры.

Глаза Алексея, еще недавно полные ярости, теперь были пусты и холодны, как космос.

— Какие меры, господин генерал? — Голос прозвучал ровно, без эмоций. Механически. Так говорят люди, которым нечего терять.

Мурадин вздохнул.

— Если они пытались убить и тебя — значит и сейчас ты под угрозой. Поэтому нужно начать с чистого листа. С новой фамилии. Нового прошлого. Мы похороним Алексея Гирея сегодня, рядом с родителями. А завтра родится Алексей Данилов.

Он оценивающе посмотрел на мальчика. На лице Алексея впервые появилась тень любопытства.

Данилов... Девичья фамилия матери. У нее даже родственники остались какие-то на станции 'Новый Валдай'. Никогда не видел их.

Он медленно отвернулся, уставившись в белую, пластиковую стену. Долго молчал, собираясь с мыслями. Потом резко повернулся и посмотрел прямо в глаза генералу — человеку, который предлагал стереть его фамилию, последнее, что осталось от отца и матери. От самого себя.

— Так необходимо, — с напором произнес генерал.

Подросток чуть заметно кивнул. Коротко и четко.

— Я согласен.

Мурадин мягко улыбнулся, совершенно необычно для себя. Положил тяжелую, теплую ладонь на плечо подростка.

— Умный мальчик. Отдыхай и выздоравливай, курсант Данилов. Твоя служба начинается.

Генерал поднялся и направился на выход, следом девушка. У двери она на миг приостановилась.

Обернулась и снова обдала Алексея пристальным взглядом немыслимо огромных глаз, и он подумал: 'Какая красавица!'

Алексей смотрел в потолок, шов на груди наливается тянущей болью. Но не плакал. Слезы остались в бункере.

'Данилов', — беззвучно пошевелил губами, — ну что же, пусть будет так.

'Я найду вас, — дал он клятву сам себе. — Я найду вас всех, где бы вы ни прятались. И убью!'

Кулаки конвульсивно, до белых костяшек, сжались.

За окном смеркалось. Сумрак, густой и вязкий, словно дым, наползал на Акапу, поглощая красные крыши одну за другой. Закат, заливая поля и сады в цвет крови, умирал. В наступающей темноте знакомый мир рассыпался, обнажая острые, чуждые очертания. И оглушающая тишина за окном была не покоем, а затаившимся дыханием.

* * *

Спустя две недели Алексея выписали. Он вышел на крыльцо и остановился, щурясь от непривычно яркого света. В руке — пакет с личными вещами. Их осталось мало: несколько чудом уцелевших фотографий, отцовский кинжал (ему вернули — странно, но вернули) и старая, потрепанная книжка про русских богатырей. Глубоко вдохнул — пахло весной и сладкой горечью цитрусовых, как и в ту злосчастную ночь. Как же хорошо быть здоровым! Как же хорошо на воле!

Внизу, у робототакси, облокотившись на капот, стояла Мила. Рядом застыл телохранитель ее отца. Она улыбнулась неуверенно.

— Привет! — девушка помахала рукой. — Папа хотел прислать водителя отвезти тебя, но я подумала, — лучше я встречу.

— Привет... — Алексей замялся, отвел взгляд. Произнес тихо. — А можно... я хотел бы сначала навестить родителей. Это возможно?

Девушка кивнула и, помедлив, тихо спросила:

— Ты как? — в ее голосе слышалась неподдельная забота...

Кладбище 'Акапа-Сады' утопало в торжественной тишине. Алексей почти физически чувствовал ее — густую, давящую, совсем не похожую на привычный гул колонии. Воздух пах мокрой землей, хвоей и той особой кладбищенской тоской, от которой не спрятаться. Роботы-уборщики меланхолично сновали вдоль дорожек и беломраморных памятников, собирая летящие под порывами ветра засохшие, серые цветы и мусор.

Он зашел в дальний ряд, где ветер всегда дул сильнее, застыл перед тремя могилами.

Мама. Отец. И он сам.

Справа — мать. Светлый гранитный памятник с портретом посредине, грустная, застывшая навечно, улыбка. Надпись: 'Наталья Данилова. 2222-2252'. Тридцать лет. Внизу стебель пшеницы. Целая жизнь — и так мало.

Рядом темнел свежий холм с багровыми букетами увядших цветов. 'Рустем Гирей. 2218-2259'.

А между ними могила с пластиковой табличкой. 'Алексей Гирей. 2244-2259'.

Он сам. Фальшивка. Могила для призрака. Генерал похоронил его заживо — красиво, с почестями, но он еще жив.

Алексей смотрел на табличку и не чувствовал ничего, кроме глухой, тягучей пустоты. Вот она, его смерть. Пластик, даты, серая кладбищенская земля. Говорят, если похоронят заранее — долго жить будешь. Что ж, проверим. Он криво усмехнулся — словно сама улыбка причиняла боль.

Вдох вышел рваным, воздух царапнул горло.

В страшном молчании опустился на колено. Ладонь легла на землю отцовской могилы. Стылую, которая, казалось, высасывала из него всю энергию.

У края могильного холма покачивал на ветру желтой головкой маленький полевой цветок.

'Я такой же маленький стебелек, — подумал он. — А теперь его вырвали с корнем. И никто не прикроет, не заслонит'.

— Здравствуй, пап, я выжил. И я их найду. И порву к черту! — он отвернулся.

Вспомнилось: за год до гибели отец вернулся поздно. С необычайно задумчивым выражением на лице присел на кровать Алексея и долго смотрел на него. Потом тихо сказал, не глядя: 'Если со мной что-то случится, помни: у тебя есть дом, кроме этого'. Алексей тогда ничего не понял. Теперь — тем более не понимал, что имел в виду отец.

Он поднялся и подошел к могиле матери. В душе была тихая пустота. Он помнил ее руки, их ласковую теплоту и невыносимую тишину в доме после ее похорон. Тогда он двое суток не выходил из комнаты, и отец даже приглашал психолога, чтобы помочь сыну.

После смерти отца и боя с ДУПами он изменился. Из прежнего Алексея 'вылупился' зверь — жесткий, безжалостный, готовый рвать глотку врагу.

Он достал из-под рубашки потертый матерчатый мешочек на веревке. Открыл его. На ладонь выпал простой серебряный крестик — единственное, что осталось от матери. Жесткие губы бережно коснулись металла.

— Алла берга, — прошептали побелевшие губы. Христианских молитв он не знал, но считал, что бог его и так поймет.

Рука, прощаясь, провела по влажному после ночного дождя камню на материнской могиле.

Губы жалко дрогнули.

Поднялся, пряча крестик под рубашку. Лицо отвердело. Чувства снова заперты в глубине души. Осталась только целеустремленная жесткость будущего курсанта Данилова.

Он вышел за ворота. Задняя дверь робототакси открылась. Огромные глаза Милы все понимали без слов и подозрительно поблескивали. Девушка протянула бутылку с ледяной водой. Алексей молча кивнул, благодаря и за молчание, и за тихое сочувствие. Сел рядом.

Машина бесшумно тронулась, увозя от могил и призраков. Алексей прислонился лбом к стеклу, чувствуя холодок крестика на груди. Под ним ровно билось сердце. Сердце похороненного заживо Алексея Гирея. Сердце Алексея Данилова, которому еще предстояло родиться в бою.

* * *

Первый километр Алексей пробежал на чистой злости — сказывалась подготовка, которую отец вбивал с детства.

Через запотевшее бронестекло шлема скафандра он видел тропу, которая петляла между деревьями, взбегала на холмы, ныряла в овраги с пожухлой травой. Было жарко, душно и пахло разогретым пластиком, собственным потом и озоном — верный признак, что системы вентиляции работают на пределе.

Скафандры весили почти две сотни килограмм. Но в зоне пониженного тяготения 'Нового Востока' это ощущалось как пятнадцать-двадцать килограммов, равномерно размазанных по телу. Однако инерция оставалась прежней — каждый шаг требовал усилия, чтобы сдвинуть махину с места, каждое изменение направления отдавалось тяжелым рывком в позвоночнике. Ноги уходили в мягкий грунт глубже, чем должны были, и Алексей чувствовал, как скафандр тянет его вниз, в землю, заставляя тратить лишние силы на каждый подъем. Гром бежал рядом — его тяжелое дыхание отдавалось в наушниках хриплым, надсадным шумом. Айна поотстала, но держалась — ее скафандр мигал зеленым, показатели в норме. Петров, тихий парень из их группы, которого Сандро вчера утащил за собой, плелся в хвосте. Его движения становились все более рваными, он спотыкался на ровном месте — в скафандре это особенно опасно: упасть можно так, что самостоятельно не поднимешься, и любая помощь потребует вдвое больше сил, чем на Земле.

'Чертов Сандро! — пронеслось в голове. — Я не сдамся!'

Второй километр бежал на упрямстве.

Пот заливал глаза, а система терморегуляции постепенно сдавалась. Сердце раздирало грудь, воздух жег горло пылающим огнем, в глазах мелькали искры, но самым плохим было то, что он сам начал спотыкаться.

Где-то через двадцать минут наступил кризис. Ноги отказывались слушаться.

Он должен бежать, бежать дальше!

Каждый шаг отдавался глухой болью в позвоночнике, каждый вдох давался с натужным хрипом — легкие работали против компрессии скафандра, старающегося сохранить герметичность любой ценой. Все мышцы работали на пределе.

Откуда только силы берутся? Тело давно должно было рухнуть, а я все бегу.

Соленый пот заливал лицо, белье противно липло к спине, он бежал почти вслепую — забрало окончательно запотело. Он включил обдув, но это мало помогало.

Краем глаза он увидел, как Петров запнулся о корень, покачнулся и рухнул в пожухлую траву, как мешок. Алексей с трудом остановился, обернулся. 'Только не это', — мелькнуло в голове. Петров попытался подняться, но ноги разъезжались на мокрой после дождя траве — через скафандр не почувствовать опоры, только догадываться, что там, внизу. Он рухнул назад.

— Вставай! — крикнул, но голос прозвучал хрипло, почти неслышно.

Петров не шевелился.

Алексей рванул назад. Гром, заметив это, выругался в общий канал и побежал следом — его тяжелое дыхание заполнило эфир. Айна, не говоря ни слова, тоже развернулась. Скафандры скрипели, сервоприводы в суставах надсадно гудели, но они бежали.

— Вставай, мать твою! — Алексей схватил Петрова за лямку скафандра и рванул вверх. Тот повис на нем тяжелым грузом, который едва не утащил Алексея за собой на землю.

Гром подхватил с другой стороны под руку. Они потащили едва передвигавшего ноги парня. Айна бежала рядом, готовая помочь, если кто-то обессилит.

Впереди, в полусотне метров, бежал Сандро — один, не оборачиваясь. Его скафандр работал ровно, дыхание было спокойным. Он даже не сбавил темп.

Еще пять минут этого ада — и между стволами деревьев показалась пыльная просека, шириной в пару десятков шагов. Лучи солнца ударили в шлем, и Алексей на мгновение ослеп, но продолжил бежать, уже не видя дороги, только чувствуя, как Гром тянет Петрова, с другой стороны. Дальше, за просекой, путь преграждала толстая металлическая решетка в несколько человеческих ростов высотой, а за ней — серые плиты их школы.

Последние шаги Алексей пробежал, качаясь из стороны в сторону. Скафандр мигал красным — системы охлаждения не справлялись, температура внутри поднялась до сорока, воздух заканчивался.

Земля стремительно приблизилась. Сквозь броню он не чувствовал ее мягкости, только тупой удар о землю. Алексей торопливо стянул шлем, жадно глотая воздух. Прохладный, пахнущий озоном и травой, он еще никогда не казался таким вкусным!

Рядом лежали, тяжело дыша, Гром, Айна и Петров. Гром матерился сквозь смех. Айна протянула фляжку с водой. Петров, пришедший в себя, смотрел на Алексея так, будто тот только что вытащил его из открытого космоса.

Алексей кивнул, принимая фляжку. Руки дрожали, пока жадно глотал воду.

Неторопливо подошел инструктор Шерхан. Он смотрел на четверку, которая едва дышала, но держалась вместе. Потом перевел взгляд на Сандро поодаль. Тот держался неплохо — его купленный папой скафандр работал идеально, системы охлаждения справлялись с нагрузкой. Ведь он не надрывался, не тащил на себе товарища.

— Есава, — позвал он.

Сандро подошел. Остановился, набычившись.

— Ты почему не помог Петрову?

— А почему я должен помогать? — Сандро усмехнулся. — Сам виноват. К тому же меня никто не просил.

Шерхан смотрел на него долго, пока тот не вильнул взглядом. Потом перевел взгляд на Алексея.

— Данилов. А ты почему вернулся за Петровым?

Алексей поднял голову. Перед глазами все еще плыло, но он заставил себя ответить:

— Потому что он из моего класса, господин старшина.

— Правильно, — кивнул Шерхан. И добавил, обращаясь ко всем: — Запомните, щенки. В бою вы будете зависеть друг от друга. У одного кончатся силы — сдохнут все, потому что без него задачу не выполните или перебьют на отходе. Есава, вечером отрабатываешь норматив по эвакуации раненого. Один. До посинения. Вольно.

Он развернулся и ушел, не глядя на побагровевшего Сандро.

Алексей лежал на траве рядом с однокурсниками: Громом, Айной и Петровым и смотрел в искусственное небо. На противоположной стороне колонии белели крыши, между зданиями мельтешили крохотные электроавтомобили. И вдруг он понял: они — его братья. Потому что, не думая, бросились на помощь к упавшему брату. Он посмотрел на Грома — тяжело дышащего, с мокрым от пота лицом. На Айну — она смотрела на Петрова с той спокойной заботой, какая бывает у сестер. На Петрова — тот, приходя в себя, смотрел на Алексея с таким облегчением, будто тот вытащил его из пропасти. И внутри, под усталостью, под дрожью в руках, разлилась теплая волна.

Может, впервые за долгое время он почувствовал, что у него появились свои. Стая. И ему было хорошо.

— А ты, Волчонок, — неожиданно сказал Гром и посмотрел в лицо Алексея, — когда станешь большим начальником, не забудь нас.

— Не забуду, — улыбнулся Волчонок, — куда ж я без вас.

* * *

День шел за днем. Осень сменила лето, зима — осень, и Алексей не заметил, как пролетело полгода. Реабилитация, уютный, но казенный детский дом, школа 'Вектора' — все слилось в бесконечный конвейер, где стирались лица, даты, чувства. Учеба заполнила пустоту внутри — или просто заглушила, как дешевый анестетик глушит на время боль. Он привык...