Герой должен умереть!

Генерал сожалеюще развел руками, не отводя пристального взгляда от вдруг ставшего неприятным лица Алексея. В глазах мальчика, до этого пустых, промелькнула вспышка ярости. Рассказ стал еще одной причиной искать и карать.

На миг генерал отвел взгляд в сторону, пальцы непроизвольно коснулись шрама. Удалить его за пять минут лазером не составляло труда, но он гордился им, словно наградой.

'Волнуется за меня', — сглотнул горький ком подросток.

— Но ты не беспокойся, — продолжил Мурадин, и в голосе впервые появились нотки чего-то, похожего на заботу. — 'Вектор' своих не бросает. Мы — семья. Твоя больница, реабилитация — все оплачено. А дальше... Дальше у тебя будет крыша над головой. Привилегированный детский дом для детей погибших сотрудников. И место в нашей военной школе. Лучшее образование, лучшие тренеры и перспектива карьеры в компании.

Мурадин нервным движением ухоженных пальцев еще раз провел по ветвившемуся по щеке шраму. Сделаю из него идеальное орудие. Преданного пса. Будешь рвать, кого я укажу и благодарить за эту честь.

— И еще... — голос генерала изменился, стал жестче, официальнее. — Твоя фамилия, твое лицо остались в базе данных. Те, кто напал на твоего отца и пытался тебя убить, могут прийти снова. 'Вектор' защитит тебя, но нужны... определенные дополнительные меры.

Глаза Алексея, еще недавно полные ярости, теперь были пусты и холодны, как космос.

— Какие меры, господин генерал? — Голос прозвучал ровно, без эмоций. Механически. Так говорят люди, которым нечего терять.

Мурадин вздохнул.

— Если они пытались убить и тебя — значит и сейчас ты под угрозой. Поэтому нужно начать с чистого листа. С новой фамилии. Нового прошлого. Мы похороним Алексея Гирея сегодня, рядом с родителями. А завтра родится Алексей Данилов.

Он оценивающе посмотрел на мальчика. На лице Алексея впервые появилась тень любопытства.

Данилов... Девичья фамилия матери. У нее даже родственники остались какие-то на станции 'Новый Валдай'. Никогда не видел их.

Он медленно отвернулся, уставившись в белую, пластиковую стену. Долго молчал, собираясь с мыслями. Потом резко повернулся и посмотрел прямо в глаза генералу — человеку, который предлагал стереть его фамилию, последнее, что осталось от отца и матери. От самого себя.

— Так необходимо, — с напором произнес генерал.

Подросток чуть заметно кивнул. Коротко и четко.

— Я согласен.

Мурадин мягко улыбнулся, совершенно необычно для себя. Положил тяжелую, теплую ладонь на плечо подростка.

— Умный мальчик. Отдыхай и выздоравливай, курсант Данилов. Твоя служба начинается.

Генерал поднялся и направился на выход, следом девушка. У двери она на миг приостановилась.

Обернулась и снова обдала Алексея пристальным взглядом немыслимо огромных глаз, и он подумал: 'Какая красавица!'

Алексей смотрел в потолок, шов на груди наливается тянущей болью. Но не плакал. Слезы остались в бункере.

'Данилов', — беззвучно пошевелил губами, — ну что же, пусть будет так.

'Я найду вас, — дал он клятву сам себе. — Я найду вас всех, где бы вы ни прятались. И убью!'

Кулаки конвульсивно, до белых костяшек, сжались.

За окном смеркалось. Сумрак, густой и вязкий, словно дым, наползал на Акапу, поглощая красные крыши одну за другой. Закат, заливая поля и сады в цвет крови, умирал. В наступающей темноте знакомый мир рассыпался, обнажая острые, чуждые очертания. И оглушающая тишина за окном была не покоем, а затаившимся дыханием.

* * *

Спустя две недели Алексея выписали. Он вышел на крыльцо и остановился, щурясь от непривычно яркого света. В руке — пакет с личными вещами. Их осталось мало: несколько чудом уцелевших фотографий, отцовский кинжал (ему вернули — странно, но вернули) и старая, потрепанная книжка про русских богатырей. Глубоко вдохнул — пахло весной и сладкой горечью цитрусовых, как и в ту злосчастную ночь. Как же хорошо быть здоровым! Как же хорошо на воле!

Внизу, у робототакси, облокотившись на капот, стояла Мила. Рядом застыл телохранитель ее отца. Она улыбнулась неуверенно.

— Привет! — девушка помахала рукой. — Папа хотел прислать водителя отвезти тебя, но я подумала, — лучше я встречу.

— Привет... — Алексей замялся, отвел взгляд. Произнес тихо. — А можно... я хотел бы сначала навестить родителей. Это возможно?

Девушка кивнула и, помедлив, тихо спросила:

— Ты как? — в ее голосе слышалась неподдельная забота...

Кладбище 'Акапа-Сады' утопало в торжественной тишине. Алексей почти физически чувствовал ее — густую, давящую, совсем не похожую на привычный гул колонии. Воздух пах мокрой землей, хвоей и той особой кладбищенской тоской, от которой не спрятаться. Роботы-уборщики меланхолично сновали вдоль дорожек и беломраморных памятников, собирая летящие под порывами ветра засохшие, серые цветы и мусор.

Он зашел в дальний ряд, где ветер всегда дул сильнее, застыл перед тремя могилами.

Мама. Отец. И он сам.

Справа — мать. Светлый гранитный памятник с портретом посредине, грустная, застывшая навечно, улыбка. Надпись: 'Наталья Данилова. 2222-2252'. Тридцать лет. Внизу стебель пшеницы. Целая жизнь — и так мало.

Рядом темнел свежий холм с багровыми букетами увядших цветов. 'Рустем Гирей. 2218-2259'.

А между ними могила с пластиковой табличкой. 'Алексей Гирей. 2244-2259'.

Он сам. Фальшивка. Могила для призрака. Генерал похоронил его заживо — красиво, с почестями, но он еще жив.

Алексей смотрел на табличку и не чувствовал ничего, кроме глухой, тягучей пустоты. Вот она, его смерть. Пластик, даты, серая кладбищенская земля. Говорят, если похоронят заранее — долго жить будешь. Что ж, проверим. Он криво усмехнулся — словно сама улыбка причиняла боль.

Вдох вышел рваным, воздух царапнул горло.

В страшном молчании опустился на колено. Ладонь легла на землю отцовской могилы. Стылую, которая, казалось, высасывала из него всю энергию.

У края могильного холма покачивал на ветру желтой головкой маленький полевой цветок.

'Я такой же маленький стебелек, — подумал он. — А теперь его вырвали с корнем. И никто не прикроет, не заслонит'.

— Здравствуй, пап, я выжил. И я их найду. И порву к черту! — он отвернулся.

Вспомнилось: за год до гибели отец вернулся поздно. С необычайно задумчивым выражением на лице присел на кровать Алексея и долго смотрел на него. Потом тихо сказал, не глядя: 'Если со мной что-то случится, помни: у тебя есть дом, кроме этого'. Алексей тогда ничего не понял. Теперь — тем более не понимал, что имел в виду отец.

Он поднялся и подошел к могиле матери. В душе была тихая пустота. Он помнил ее руки, их ласковую теплоту и невыносимую тишину в доме после ее похорон. Тогда он двое суток не выходил из комнаты, и отец даже приглашал психолога, чтобы помочь сыну.

После смерти отца и боя с ДУПами он изменился. Из прежнего Алексея 'вылупился' зверь — жесткий, безжалостный, готовый рвать глотку врагу.

Он достал из-под рубашки потертый матерчатый мешочек на веревке. Открыл его. На ладонь выпал простой серебряный крестик — единственное, что осталось от матери. Жесткие губы бережно коснулись металла.

— Алла берга, — прошептали побелевшие губы. Христианских молитв он не знал, но считал, что бог его и так поймет.

Рука, прощаясь, провела по влажному после ночного дождя камню на материнской могиле.

Губы жалко дрогнули.

Поднялся, пряча крестик под рубашку. Лицо отвердело. Чувства снова заперты в глубине души. Осталась только целеустремленная жесткость будущего курсанта Данилова.

Он вышел за ворота. Задняя дверь робототакси открылась. Огромные глаза Милы все понимали без слов и подозрительно поблескивали. Девушка протянула бутылку с ледяной водой. Алексей молча кивнул, благодаря и за молчание, и за тихое сочувствие. Сел рядом.

Машина бесшумно тронулась, увозя от могил и призраков. Алексей прислонился лбом к стеклу, чувствуя холодок крестика на груди. Под ним ровно билось сердце. Сердце похороненного заживо Алексея Гирея. Сердце Алексея Данилова, которому еще предстояло родиться в бою.

* * *

Первый километр Алексей пробежал на чистой злости — сказывалась подготовка, которую отец вбивал с детства.

Через запотевшее бронестекло шлема скафандра он видел тропу, которая петляла между деревьями, взбегала на холмы, ныряла в овраги с пожухлой травой. Было жарко, душно и пахло разогретым пластиком, собственным потом и озоном — верный признак, что системы вентиляции работают на пределе.

Скафандры весили почти две сотни килограмм. Но в зоне пониженного тяготения 'Нового Востока' это ощущалось как пятнадцать-двадцать килограммов, равномерно размазанных по телу. Однако инерция оставалась прежней — каждый шаг требовал усилия, чтобы сдвинуть махину с места, каждое изменение направления отдавалось тяжелым рывком в позвоночнике. Ноги уходили в мягкий грунт глубже, чем должны были, и Алексей чувствовал, как скафандр тянет его вниз, в землю, заставляя тратить лишние силы на каждый подъем. Гром бежал рядом — его тяжелое дыхание отдавалось в наушниках хриплым, надсадным шумом. Айна поотстала, но держалась — ее скафандр мигал зеленым, показатели в норме. Петров, тихий парень из их группы, которого Сандро вчера утащил за собой, плелся в хвосте. Его движения становились все более рваными, он спотыкался на ровном месте — в скафандре это особенно опасно: упасть можно так, что самостоятельно не поднимешься, и любая помощь потребует вдвое больше сил, чем на Земле.

'Чертов Сандро! — пронеслось в голове. — Я не сдамся!'

Второй километр бежал на упрямстве.

Пот заливал глаза, а система терморегуляции постепенно сдавалась. Сердце раздирало грудь, воздух жег горло пылающим огнем, в глазах мелькали искры, но самым плохим было то, что он сам начал спотыкаться.

Где-то через двадцать минут наступил кризис. Ноги отказывались слушаться.

Он должен бежать, бежать дальше!

Каждый шаг отдавался глухой болью в позвоночнике, каждый вдох давался с натужным хрипом — легкие работали против компрессии скафандра, старающегося сохранить герметичность любой ценой. Все мышцы работали на пределе.

Откуда только силы берутся? Тело давно должно было рухнуть, а я все бегу.

Соленый пот заливал лицо, белье противно липло к спине, он бежал почти вслепую — забрало окончательно запотело. Он включил обдув, но это мало помогало.

Краем глаза он увидел, как Петров запнулся о корень, покачнулся и рухнул в пожухлую траву, как мешок. Алексей с трудом остановился, обернулся. 'Только не это', — мелькнуло в голове. Петров попытался подняться, но ноги разъезжались на мокрой после дождя траве — через скафандр не почувствовать опоры, только догадываться, что там, внизу. Он рухнул назад.

— Вставай! — крикнул, но голос прозвучал хрипло, почти неслышно.

Петров не шевелился.

Алексей рванул назад. Гром, заметив это, выругался в общий канал и побежал следом — его тяжелое дыхание заполнило эфир. Айна, не говоря ни слова, тоже развернулась. Скафандры скрипели, сервоприводы в суставах надсадно гудели, но они бежали.

— Вставай, мать твою! — Алексей схватил Петрова за лямку скафандра и рванул вверх. Тот повис на нем тяжелым грузом, который едва не утащил Алексея за собой на землю.

Гром подхватил с другой стороны под руку. Они потащили едва передвигавшего ноги парня. Айна бежала рядом, готовая помочь, если кто-то обессилит.

Впереди, в полусотне метров, бежал Сандро — один, не оборачиваясь. Его скафандр работал ровно, дыхание было спокойным. Он даже не сбавил темп.