В «Повести временных лет» под 6370 (862) годом имеется очень краткое сообщение о том, как в Киеве появились правители-варяги.
Это якобы были приближенные легендарного Рюрика, которые по пути в Константинополь увидели Киев и «остаста въ граде семь, и многи варяги съвокуписта. и начаста владети польскою землею». Впрочем, этот рассказ имеет все признаки вставки.
С именами Аскольда и Дира летописец связывает и первое известие о походе Руси на Константинополь «в лето 6374…. въ 14 лето Михаила цесаря». Набег этот, однако, оказался неудачным. После того как император с патриархом Фотием омочили в море ризу Пресвятой Богородицы, поднялась буря, которая «безбожных Руси корабля смяте, и к берегу приверже. и изби я, яко мало их от таковыя беды избегнута и въ свояси возъвратишася». Этот рассказ был заимствован при составлении «Повести временных лет» из болгарского перевода продолжателя греческой «Хроники» Георгия Амартола. Правда, имена Аскольда и Дира в греческой хронике не упоминались и были внесены туда летописцем произвольно.
Помимо всего прочего, этот рассказ любопытен еще и тем. что показывает, насколько опасно доверяться ранней летописной хронологии. Дело в том, что первоначально, сообщение о походе на греков, видимо. имело только относительную дату: «в 14 лето Михаила» (имеется в виду византийский император Михаил III). Абсолютная дата — 6374 год, — очевидно, была рассчитана искусственно, отталкиваясь от первой даты, которая открывает датированную часть «Повести временных лет»: «Въ лето 6360, индикта 15 день, наченппо Михаилу царствовати, нача ся прозывали Руска земля. О семь бо уведахом, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгород. яко же пишется в летописаньи гречьстемь». 6360-й год был взят из греческого «Летописца вскоре» патриарха Никифора (в «Хронике» Георгия Амартола годовые даты не проставлены). Летописец. однако, не подозревал, что в этом источнике была использована так называемая болгарская эра. насчитывавшая 5504 года от Сотворения мира до Рождества Христова. Соответственно, 6360 год от Сотворения мира соответствовал 856 г. в нашей системе летосчисления, когда Михаил III достиг совершеннолетия и стал полноправным императором (правда, его мать, императрица Феодора не сложила с себя функций регентши и еще 9 лет оставалась соправительницей сына). Между тем, 14-й год правления, указанный в летописном сообщении о походе Аскольда и Дира, явно отсчитывался от 842 г., когда после гибели отца двухлетний Михаил был провозглашен императором. Таким образом, оба летописных сообщения — о начале правления Михаила и о походе Аскольда и Дира — имеют в нашем летосчислении одну дату: 856 год.
Некоторые историки, опираясь на поздние и малонадежные источники, пытаются объявить Аскольда и Дира прямыми наследниками легендарного Кия, представителями уже упоминавшейся династии «Ки-евичей». Существование этой «княжеской династии» основывается на сведениях польского историка XV в. Яна Длугоша. который писал, что летописные киевские князья Аскольд и Дир были потомками Кия. Это сообщение Длугоша было использовано в работах Д. И. Иловайского (который часто весьма вольно обращался с фактами) и М. С. Грушевского (стремившегося во что бы то ни стало доказать существование особого украинского этноса уже в IV в.); прибегал к ним в своих исторических реконструкциях и А. А. Шахматов. Впрочем, эта точка зрения в последнее время редко находит поддержку у специалистов.
Б. А. Рыбаков решил, что появление имен Аскольда и Дира в летописи есть следствие ошибки одного из ранних летописцев. На самом деле якобы в первоначальном тексте речь шла об одном киевском князе — Асколдыре или, точнее, Осколдыре. Такое прочтение летописного текста — результат догадки, не имеющей текстологического основания. Она, однако, позволило Б. А. Рыбакову «установить» славянскую этимологию имени Аскольда (как давно доказано, безусловно скандинавского) от р. Оскол. Название же этой реки, в свою очередь, связывалось Б. А. Рыбаковым со сколотами, упоминаемыми Геродотом. Те якобы были славянами (вопреки самому Геродоту, писавшему, что сколоты именуют себя скифами), которые позднее стали называть себя русью.
Между тем, упоминание Яном Длугошем родственных связей Аскольда и Дира с легендарным Кием вызывает серьезные сомнения. По мнению В. Я. Петрухина, «Ян Длугош не был настолько наивен, насколько наивными оказались некоторые современные авторы, некритично воспринявшие его построения. Дело в том, что польский хронист стремился обосновать претензии Польского государства на Киев и поэтому отождествил киевских полян с польскими, Кия считал "польским языческим князем” и т. д.». Следовательно, никаких оснований полагать, что Аскольд и Дир принадлежали к «династии Киевичей» (или даже просто были славянами), у нас нет.
Предание о том, как Киев стал столицей
Самые ранние — уже собственно исторические — предания о первых правителях Киева связаны с именами Олега и Игоря. Их обоих принято титуловать князьями. Однако, как показал анализ ранних летописных текстов, первоначально Олег «числился» лишь кем-то вроде регента при малолетнем Игоре: во всех сообщениях они упоминались только вдвоем. Потом, когда создатель «Повести временных лет» вставил договоры с греками, в которых Олег предстает самостоятельным действующим лицом, летописные сообщения были изменены: Олег стал называться князем.
Первым важным событием в жизни этого «князя» стал легендарный захват Киева. Под 6390 (882) годом «Повесть временных лет» рассказывает, что Олег с малолетним Игорем двигаясь из Новгорода на юг, «придоста къ горам хъ киевьским». Здесь он узнал, что в городе правят Аскольд и Дир. Спрятав своих воинов в ладьях и притворившись купцом, Олег попросил Аскольда и Дира о встрече. Когда те пришли на берег. Олег якобы заявил: «Вы неста князя, ни рода княжа, но аз есмь роду княжа», а Игоря представил как сына Рюрика. Аскольд и Дир были убиты, а Олег стал править в Киеве, сказав: «Се буди мати городом русьским».
Последняя фраза Олега обычно рассматривается едва ли не как протокольно точная. Она уже давно стала общим местом в рассказах об образовании Древнерусского государства. Собственно, описанные выше события, как правило, и рассматриваются как происшедшее объединение северных (новгородских) и южных (киевских) восточнославянских земель в единую Киевскую Русь. Причем, именно Киевскую, поскольку заявление Олега о том, что Киев будет теперь «матерью город русских», рассматривается как учреждение здесь столицы единого государства.
Однако смысл этой «речи», вложенной летописцем в уста Олега, не так прозрачен, как это может показаться на первый взгляд.
По мнению Д. С. Лихачева, «слова Олега имеют вполне точный смысл: Олег объявляет Киев столицей Руси (ср. аналогичный термин в греческом: ццтрдло/лс — мать городов, метрополия, столица)» — и ничего более. Между тем, Киев здесь явно отождествляется с Новым Иерусалимом. Об этом говорят текстологические параллели, которые мы находим как в Св. Писании (ср., напр.: «вышний Иерусалим… Матерь всем нам». — Гал 4 26), так и в древнерусских апокрифах. В частности, в одном из вариантов духовного стиха о Голубиной книге на вопрос «премудрому царю Давыду Евсеичу»: «А который город городам мати…?» следует ответ: «Русалим[!] город городам мати». Аналогичное отождествление встречаем и в варианте самой «Голубиной книги», и в «Иерусалимской беседе» (XII в.). В последней царь Давид загадывает загадки богатырю Волоту Волотовичу об устройстве Вселенной, о христианских древностях и символах. Здесь Иерусалим также называется матерью всех городов, а затем дается разгадка сна Волота: «Будет на Руси град Иерусалим начальный [в данном случае — 'верховный’], и в том граде будет соборная и апостольская церковь Софии Премудрости Божия о семидесяти верхах, сиречь Святая Святых». В этой «разгадке», очевидно, речь идет о Киеве.
Однако самой сильной параллелью является, видимо, упоминание рассматриваемого оборота в Житии Василия Нового, которое использовалось при составлении «Повести временных лет». В Житии «мати градом» упомянута дважды — в одном и том же контексте. Первый фрагмент помещен в Видении Григория: «…Град сии есть град Царя великаго… Град же сии есть Господа нашего Исуса Христа, его же Сам по соверыпении Своем по оустроению таинства, ибо въстание Его тридневное и възнесшюся Емоу на небо ко Отцю и Богу, по четыри-десятих же днии сего Сам Себе во имя Отца Своего оухитрова… Град топ предивныи, град новый, град христианский, град вышнии, мати град, Сион град. Новый Иерусалим: се имя граду…». И далее: «… И призре Господь Бог на град и оутвердися дивне на месте и вся благаа его посреде его и добрее града того не обреташеся, занеже сии град Божии вышнии, мати градом Сион, Иерусалим».
Приведенные параллели летописному упоминанию «матери гра-домъ русьскимъ» позволяют думать, что Киев здесь называется столицей не только Руси, но и всего православного, богоспасаемого мира.
Косвенно эту мысль прекрасно подтвердил А. В. Назаренко. Он обратил внимание на то, что «обретение» новым государством «столицы», каковой, вне всякого сомнения, представляется Киев уже в XI в., является редким исключением в средневековой европейской истории. При этом исследователь подчеркнул, что все «столичные» эпитеты Киева, встречающиеся в источниках, ясно указывают на «воспроизведение константинопольской модели».
Однако утверждение, что Киев в глазах создателей первых древнерусских летописных сводов мог претендовать на роль «третьего Рима» и — главное — «Нового Иерусалима», у многих вызывает сомнения. Традиционно считается, будто мысль о «переносе» центра христианского мира на Русь могла возникнуть лишь после падения Константинополя в 1453 году. Поэтому представления о Третьем Риме и Новом Иерусалиме связываются только с Москвой. Иногда упоминают ее «идейных предшественников»: Тырново и Тверь, — но не Киев.
Тем не менее, уже рассмотренные нами тексты «Повести временных лет» подтверждают мысль о значительно более раннем бытовании на Руси представления о присутствии именно здесь Нового Иерусалима. Дальнейший анализ исторических преданий, включенных в состав «Повести», показывает, что эта идея была одной из базовых при написании летописных текстов. В частности, это касается последующих преданий об Олеге.
Вещий Олег
Как уже отмечалось, придание Олегу не свойственного ему изначально княжеского статуса (по мнению А. А. Шахматова, еще в «Начальном своде» тот фигурировал лишь как воевода Игоря), было связано с тем, что создателю «Повести временных лет» удалось найти и вставить в свою летопись договоры Руси с греками, в которых Олег фигурировал как «первое лицо».
После захвата Киева Олег, согласно «Повести», подчинил, помимо полян, древлян, северян и радимичей, «а съ уличи и теверцп имяше рать».
6415-м (907) годом летописец датирует поход Олега на Констан-тинополь-Царьград. Сама дата похода, видимо, была заимствована из текста первого договора с греками. В этом году, объединив «множество варяг, и словен, и чюдь… и кривичи, и мерю, и деревляны. и радимичи, и поляны, и северо. и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци», Олег подошел к столице Византии. Здесь он «много убийства сотвори… греком, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви», а взятых в плен «овех посекаху, другиа же мучаху, иныя растреляху, а другыя в море вметаху».
Результатом этого набега и стало якобы заключение договора. Это событие, однако, сопровождалось довольно странными обстоятельствами: «И повеле Олег воем своим колеса изделати и воставляти на колеса корабля, и бывппо покосну ветру, въспя парусы съ поля, и идяше къ граду. И видевше греци, и убояшася, и реша. выславше ко Олгови: “Не погубляй града, имемся по дань, якоже хощеши”. И устави Олег воя. И вынесоша ему брашно и вино, и не приа его: бе бо устроено со отравою. И убояшася греци. и реша: “Несть се Олег, но святый Дмитреи. послан на ны от Бога”. И заповеда Олег даяти на 2000 корабль по 12 гривен на человек, а в корабли 40 мужь. И яшася греци по се. и поча-ша греци мира просити, дабы не воевал Грецкые земли. Олег же. мало отступи от града, нача мир творити со царьма грецкима, со Леоном и Александром…».
После заключения договора, как пишет автор «Повести», «рече Олег: "Исшиите парусы паволочиты руси, а словеном кропиньныя”. И бысть тако. И повеси щит свои въ вратех, показуа победу, и поиде от Царяграда. И воспяша парусы паволочиты. а словене кропиньны, и раз-драфих] ветр; и реша словени: “Имемся своим толстинам, не даны суть словеном пре кропинныя”».
Итак, после заключения мира с греками князь якобы приказал сшить «парусы паволочиты» и «кропиньныя», т. е. паруса из ценных шелковых тканей. Мнение А. С. Львова о том, что под «кропиньны-ми» имеются в виду паруса, сшитые из крапивной (сделанных из волокон крапивы) ткани, не получила поддержки у специалистов. А. С. Львов исходил не столько из собственно филологических оснований (как это. скажем, делал А. А. Шахматов, не принявший точку зрения И. И. Срезневского о том, что форма кропииные возникла из коприиные. ‘шелковые’), сколько из буквального понимания текста и собственного здравого смысла: «Едва ли ветер так легко может разодрать шелковую ткань. В самом деле, здесь речь, должно быть, идет о ткани из волокон крапивы — наименее устойчивой, которую ветер легко мог разодрать». При этом, правда, ему приходилось делать одно небольшое допущение: «Обычай ткать из крапивной пряжи холст лгог существовать и в древней Руси». Тем не менее, такое решение не снимало формально-логиче-ского противоречия: «Правда, немного странно то. что после того, как ветер разодрал пря кропиныя, словене взялись за тълстпны, т. е. за парус из простого и грубого холста. Чем лучше холст из крапивы холста из конопли или льна?»
Смысл этого рассказа неясен. Попытки истолковать его как насмешку киевлянина над новгородцами, или как проявление недовольства новгородцев, «подчеркнувших свое невидное положение в войске Олега, простоту и суровость своего походного быта» (Д.С. Лихачев), вряд ли можно принять. Ведь из текста летописи следует, что если руси Олег приказал сшить паруса «паволочптые» (т. е. из ткани, вышитой шелком), то «словеном — кропиньныя», из коприны — шелка. Разница (если она вообще есть) здесь почти неощутимая. Да и разделение руси и словен здесь не носит, скорее всего, принципиального характера.
