Фантасмагория. Щит

— Здравствуйте, Валентин Николаевич, — приветствовала она его, — вас ведь вчера не было, да? Выходной брали?

— Здравствуйте, Вера Алексеевна. У меня по графику был библиотечный день. А сейчас я задержался потому, что, видимо, заболел. Второй день температура держится. Придется идти к врачу.

— Да? — недоверчиво переспросила Вера Алексеевна, окидывая его липким недоверчивым взглядом.

— Перед тем, как выйти на улицу, в очередной раз померил: тридцать семь и девять.

Прибавил показания термометра совершенно машинально — уж больно подозрительно смотрела на него Вера Алексеевна.

— Вчера вас искала Агнесса Федоровна, — констатировала она, — была очень недовольна вашим отсутствием.

— Жаль, — слицемерил Валентин Николаевич. — Но что делать? В таком состоянии, как сейчас, мне и сегодня не хочется представать перед ней. Жар у меня. Голова ничего не соображает. Еще ляпну что-нибудь — поди потом, оправдывайся.

— Да, в больном виде вам лучше к ней на прием не идти. Я ей скажу, что вы приехали к началу рабочего дня несмотря на высокую температуру и как выздоровеете, сразу к ней зайдете. А вы идите в наш приемный пункт.

— Там же меня не принимают.

На первом этаже существовал медицинский пункт, но вход туда внештатным сотрудникам был заказан. Валентин Николаевич смирился с перспективой тащиться через весь город в военную поликлинику, к которой был прикреплен.

— Примут-примут, — заверила Вера Алексеевна, — Агнесса Федоровна даст указание. Нечего вам с температурой по улицам бродить.

Она хотела еще что-то добавить, но сомкнула рот. У Валентина Николаевича мелькнула шальная мысль: заодно и свой врач подтвердит Агнессе Федоровне, болен он или притворяется.

— Хорошо, Вера Алексеевна, пойду туда.

— Если дадут освобождение от работы, в отдел можете не заходить. Нам сообщат.

— Хорошо, Вера Алексеевна. До свидания.

— До свидания, Валентин Николаевич. А после врача зайдите в кассу. Там вам выписана какая-то премия. — Вера Алексеевна, подойдя к лестнице, обернулась и добавила: — И помните, что Глеб Иванович говорил насчет Торбеева.

— Хорошо, Вера Алексеевна. Буду помнить. До свидания.

Заглянув в туалет, Валентин Николаевич неспешно проследовал в закуток, где вдали от нескромных глаз случайных посетителей притаился медпункт, обслуживающий только штатных сотрудников. У входа его уже ждала медсестра, открывая перед ним дверь. Внутри — идеальный порядок, все сверкает под ярким электрическим светом.

Заботливый седовласый врач усадил в кресло, измерил давление. Заглянул в рот, пощупал горло, предложил градусник. Легкое волнение Валентина Николаевича развеялось, когда ему удалось подглядеть показания прибора — тридцать семь и восемь. Все, записать его в симулянты будет невозможно. Уже спокойно разделся до пояса и усердно дышал, когда прослушивали его легкие и сердце. Закрыв глаза, покорно доставал пальцами до носа. Послушно вставал на цыпочки и на пятки, растопырив пальцы. Лег на кушетку, согнув ноги, и позволил мять себе живот.

— Не вижу никакой патологии, — сказал врач, — за исключением повышенной температуры. Все внутренние органы при поверхностном осмотре в порядке. Как долго у вас держится температура?

— Со вчерашнего утра. Или с позавчерашнего вечера.

— А поточнее? Когда в первый раз намерили температуру?

— Вчера вечером. Но голова с утра гудела. Чувствовался жар.

— Хронических заболеваний нет?

— Так точно, нет.

После осторожных слов о том, что у него, возможно, какое-то вирусное кишечное заболевание, последовала серия вопросов, загнавших Валентина Николаевича в краску. Затем последовал вердикт:

— Вряд ли ваши подозрения о кишечной инфекции обоснованы. То, на что вы жалуетесь, вызвано, скорее всего, ускорением метаболизма под воздействием повышенной температуры. Как часто она у вас повышается?

— Ну, когда болел, то вроде бы тридцать семь с половинкой было когда-то. А то и вовсе без температуры проскакивал простуду — только горло болело, да насморк мучил.

— А вот как сейчас?

— Раньше никогда такого не было.

— Когда в последний раз простужались?

— М-м... не помню. Однажды — года два-три назад — простыл и дня два провалялся в постели, — Валентин Николаевич не стал добавлять, что "валялся" тогда он для начальства, а на самом деле усиленно накачивал знаниями учеников перед экзаменами.

— М-да. Должен сказать, что вы редкостно здоровы для своего возраста. Такие, как вы, — один из тысячи. Бывший военный?

— Да, офицер запаса.

— Не было на днях резких изменений распорядка дня или режима питания? Например... чрезмерного возлияния?

— Нет, все как обычно.

— Повышенной физической нагрузки? Сильных психических переживаний?

— Нет-нет, все как обычно.

Мелькнуло: неужели возврат рукописей довел его до такого психического стресса, что температура повысилась? Не, вряд ли.

— Что ж, будем полагать, что мы наблюдаем случайный выброс. Но неспровоцированное повышение температуры — нехороший симптом. В любом случае требует серьезного внимания. По хорошему надо бы провести полное обследование. К сожалению, здесь мы не берем анализов. Вам придется обратиться в свою поликлинику.

— Понятно. Спасибо за внимание.

— Пожалуйста. Вот вам таблетки на всякий случай, — врач вручил Валентину Николаевичу пузырек с непонятной наклейкой на иностранном языке, — если температура будет выше тридцати восьми, пейте по одной с интервалом в полтора-два часа. Если температура не нормализуется в течение двух-трех дней, обязательно доберитесь до больницы. Можно будет даже вызвать скорую, чтобы сразу положили в стационар.

— Понятно, — неуверенно произнес Валентин Николаевич. Никогда в своей жизни он не вызывал скорую для себя.

— Больничные внештатным сотрудникам мы здесь не выписываем, но от работы имеем право освобождать. Я вас отстраняю от исполнения служебных обязанностей до понедельника. Руководство предупрежу. Идите домой и ни о чем не беспокойтесь. Если будет ухудшение состояния — вызывайте скорую. Следите за температурой. Всего хорошего.

— До свидания.

— До свидания. Берегите себя.

Сегодня четверг. Почти что самое утро. Стало быть, у него целых четыре свободных дня? Это ж какая перспектива! Да, но на воскресенье есть приглашение этого... Михалыча. Натана. Нащупав в кармане двадцатикопеечную монетку, Валентин Николаевич подкинул ее пару раз. Опять выпадала решка. Черт бы побрал этого шарлатана! Как неохота идти... Однако никто ведь его не заставляет.

Мелькнула мысль о том, что надо бы все же разыскать Павла Захаровича и обменяться портфелями. Мелькнула, и тут же погасла, потушенная внезапно обретенным знанием: Веселов сам найдет его, как только выйдет из больницы, — его домашний адрес открывает каждую титульную страницу отвергнутых редакцией рассказов.

Откуда и как пришло новое знание, Валентин Николаевич не понял. Впоследствии, после разглядывания пластин Павла Захаровича, возникновение уверенного знания того, что он по большому счету знать не мог и не должен, станет для него вполне привычным.

По дороге он вновь заглянул в туалет и, вспомнив наставление Веры Алексеевны, зашел в кассу. Час был неурочным, очереди не было. Подошел к окошечку, полагая, что такая же необъятная, как Вера Алексеевна, Маргарита Юрьевна, исполняющая обязанности кассира по совместительству, занята чем-то очень важным. Нет, она просто сидела. Более того, сложилось впечатление, что она специально ждала его. Заставила расписаться в ведомости.

Валентин Николаевич вначале не обратил внимания на причитающуюся ему к выдаче сумму. Забеспокоился только увидев, сколько крупных купюр отсчитывает Маргарита Юрьевна. Глянул в окрестности своей росписи. Надо же, ему вздумали разом выдать премию, более чем в десять раз превышающую его военную пенсию... Как так? С чего бы это?

Выходя на улицу, он чувствовал себя настоящим Крезом. Долой все привычки экономии! Как потратить неожиданно свалившееся на голову богатство?

Соответствующие мысли еще не сформировались, а ноги сами принесли его на площадь, где шелестел книжный развал. Хаживал, бывало, он сюда, да цены кусались.

Начал он свой проход с маленького аппендикса, сформированного в основном истощенными старушками, выставившими для продажи замусоленные старые книги. Приобрел первое издание "Туманности Андромеды". Переплет порядком истрепался, но страницы были на месте. А такая книжка может иметь любой внешний вид, лишь бы иногда можно было пробежать по знакомым описаниям. Он читал ее в детстве, в свое время приобрел с большой переплатой, да Гена давным-давно дал кому-то из своих школьных друзей почитать — и с концами.

Подошел к ряду с респектабельными продавцами. Привлек его прилавок солидного мужчины, рекламирующего "Майн Кампф". Давно глотало любопытство, что там было написано. Дорого, однако... но ведь он нынче богатый. Купил.

И не прогадал. Тут же ему было предложено то, о чем он когда-либо слышал краем уха, да не чаял держать в руках. Зачин положили "Один день Ивана Денисовича" с "Мастером и Маргаритой". Гулять — так гулять, и он набрал с десяток редчайших совсем в недалеком прошлом книг. Попутно "за бесплатно" получил большую клетчатую сумку, чтобы сложить покупки. Приподнял — тяжело, но унести можно. Собрался было уходить, но соседний продавец привлек литературой, о какой он вообще ничего не слышал. Юрий Успенский о школе Гурджиева, ученицей которого была и Блаватская (пару ее книг можно приобрести по сниженной цене), и Олдос Хаксли, написавший утопию утопий "О дивный новый мир", и... вообще все известные мистики и неординарные мыслители двадцатого века. Тут же и "Роза мира", и брошюры Рерихов, и... а также книжка Зиновьева... А еще новая мифология — вот многотомник Толкиена, а еще запрещенный ранее Максимов, за одно хранение статей которого раньше давали большой срок... Вскоре Валентин Николаевич понял, что нагрузился до предела и, бормоча в ответ на призывы остановиться извинения, что не может еще что-либо купить, понес тяжкий груз к автобусной остановке.

С победным уханьем опустив сумку с новыми книгами в прихожей, вытер пот, с неким удивлением заметив, что не чувствует усталости. Прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу — а температура, однако, держится.

Пересилив желание немедленно обложиться купленными книгами, Валентин Николаевич решил позаботиться о будущем. Урочный час обеда еще не пришел, но аппетит уже пробуждался. А впереди ведь еще дни и дни, дни и ночи. Достав авоську понадежнее, пошел по ближайшим продуктовым магазинами.

Запасся едой не менее чем на неделю.

Не спеша соорудил картофельный супчик с копченостями. Пока варево готовилось, произвел легкую приборку территории вокруг дивана и письменного стола, чтоб потом не отвлекаться. Разложил покупки в порядке будущего ознакомления с ними. Померил температуру. Тридцать семь и восемь. Три десятых градуса до указанного врачом уровня. Не момент для приема таблеток, к тому ж на самочувствие он не стал бы жаловаться.

Налил всклянь большую тарелку супа, нарезал хлеб и раскрыл "Туманность", вспоминая давние переживания, когда впервые взял в руки эту книгу. Прочитав, с сожалением отложил в сторону и начал листать прочие книги, выхватывая отдельные абзацы. Поймал себя, что вздремнул на Блаватской. Не мудрено после сытного обеда.

Встал, сделал несколько физических упражнений, прикидывая, что начать читать по-настоящему. На глаза попалась пластина Павла Захаровича, что вчера вернула Мария Ильинична. Ох, надо бы прибрать.

Чем-то незримым, какой-то своей аурой, запахом ли, но пластины притягивали. Валентин Николаевич разложил их на столе. Внимательно осмотрел. Взял в руки самую толстую, что была завернута в тряпку со знаком вопроса. Принялся изучать сложный рисунок. Вдруг дрогнула рука, пластина ударилась уголком о поверхность стола и распалась на две, тонкие. Что такое? Он поломал чужое имущество?

Смахивая холодный пот со лба, Валентин Николаевич бросился экспериментировать. Выяснилось, что толстая пластина изначально состояла из двух половинок. Стоило соединить их — стык оказывался совершенно невидимым, и силы рук не хватало даже на то, чтобы просто сдвинуть половинки. Распадались они при резком ударе, да и то не всегда — предварительно надо было внимательно всмотреться в узор на внешней стороне.

Внутренний рисунок был гораздо сложнее внешнего. Валентин Николаевич углубился в его изучение. Очнулся он в полной темноте — незаметно наступил вечер. Поздний вечер.

В очередной раз — какой уж по счету за этот день!? — сбегал в туалет. Собрал имущество Павла Захаровича, забросил его портфель подальше на антресоли, съел еще одну тарелку супа и лег. Ужасно хотелось спать.

8. И приснился Валентину Николаевичу удивительный сон.

Объемный.

Цветной.

Сопровождаемый ощущением, что это не наваждение, не плод воспаленной психики, а происходящее наяву.

Вначале замелькали перед глазами яркие сполохи...

Вздрогнув всем телом, Валентин Николаевич проснулся.

Падение

9. Проснувшись, Валентин Николаевич рывком соскочил с дивана, но не сразу сориентировался, где он и что ему должно делать. Вспомнил, что на работу идти не надо. Потрогал лоб. Вроде бы температуры нет. На всякий случай поставил градусник. Не, держится еще — тридцать семь и одна. Но чувствует он себя совершенно здоровым. Силы изнутри так и прут, будто вернулась былая молодость. Впереди три свободных дня. Все прекрасно. Вот только сон странный...

Легкий завтрак, и Валентин Николаевич, обложившись вчерашними покупками, предался интеллектуальному наслаждению.

Пообедал с очередной книгой в руках. Где-то краешком сознания подметил некоторые странности.

Во-первых, у него резко повысилась скорость чтения. Да и качество восприятия чужих мыслей стало иным. Незнакомый, путаный текст в виде мельчайших деталей схватывался целыми страницами и оставался в памяти.

Во-вторых, складывалось впечатление, что он раньше уже что-то слышал о том, что было написано в новых для него книгах. Знал, не осознавая этого. Не держал в памяти, но мог бы вспомнить, если б постарался. Особенно это касалось "пророческих" произведений, авторы которых претендовали на обладание какими-то тайными знаниями.

В-третьих, очень криво и неполно писали те, кто брался раскрыть истинные основы устройства Мироздания. Еле нащупанную крупицу истины вместо того, чтобы как-то обозначить, размывали лишними словами, а потом пускались в пустопорожние умствования, не имеющие ничего общего с реальностью. Он с самого начала излагал бы не так. Более правильно и доходчиво. Нашел бы иные слова.

С институтского курса физики Валентин Николаевич помнил, что чем фундаментальнее закон природы, тем больше независимых формулировок и обоснований имеет. Второй закон термодинамики, например, излагается огромным количеством фраз, составленным из совершенно разных слов. Такая же закономерность, вероятно, существует и при описании основ Мироздания: одну и ту же особенность его можно выразить тысячами равноценных способов. Но великие знатоки, претендующие на обладание тайными знаниями и написавшие толстые книги, ни одного утверждения не доводили до логического конца, растекаясь мыслью по частным и спорным, принципиально не доказуемым мелочам...