2036-2040. Управляемый хаос

— остановка масштабирования в одностороннем порядке означает потерю компетенций, которая может стать необратимой (т.н. "эффект забывания").

Примечательной чертой текущего состояния является почти полное исчезновение из публичного дискурса вопросов, доминировавших в дискуссиях до 2035 года: "Хотим ли мы оставаться людьми?", "Имеем ли мы право создавать сверхчеловеческий интеллект?" Эти вопросы замещены операционными дискуссиями о стандартах отчетности, трансфере вычислительных мощностей, юрисдикционном арбитраже и налоговых режимах.

В целом раскол в сообществе разработчиков годов не привел к победе ни одной из сторон и не остановил технологическое развитие. Он привел к формированию устойчивой конфигурации сегментированного технопространства, в котором параллельно существуют различные регуляторные режимы, исследовательские программы и стандарты безопасности.

Долгосрочные последствия этой конфигурации остаются неясными. С одной стороны, фрагментация создает возможности для экспериментов и снижает риски единой точки отказа. С другой стороны, она делает невозможным коллективный ответ на потенциальные негативные последствия, если таковые возникнут. Можно констатировать лишь то, что институциональные паттерны, закладываемые сегодня, будут определять отношения человека и искусственного интеллекта на обозримую перспективу.

Apple City, Мохаве, Калифорния. За тремя рядами колючей проволоки живут и работают 42 тысячи человек. Снаружи пустыня и патрули, на въезде проверка как на границе, охрана — бывшие военные, нанятые через Aegis. Внутри идеальные газоны, симпатичные домики, школы, детские и спортивные площадки, парк. В магазинах принимают карты с логотипом яблока, в городе своя валюта, Apple Token, ими платят зарплату, на них покупают все необходимое. За пределами города токены ничего не стоят.

Сара Чен, вице-президент Apple по финансам, объясняет:

— У нас нет цели заменить государство, у нас есть цель сохранить производство. Людям нужны еда, вода и предсказуемость. Государство перестало это гарантировать, приходится все делать самим.

В устье реки Чилоанго (400 км севернее Луанды) идет война, которую никто не называет войной. Добывающие платформы корпорации Shell торчат из воды, как военные базы. Начальник охраны Джон Миллер, англичанин, воевавший в Афганистане, показывает ракетный комплекс:

— Если кто-то подойдет на лодках, мы уничтожим их за пять миль. Но это крайняя мера.

Основная его работа — договариваться. Shell платит полевым командирам соляркой, деревням — стройматериалами.

— Договариваться дешевле, чем воевать, — говорит Миллер.

Зарплату здесь выдают в Shell Energy Credit, обменять их на настоящие деньги нельзя. Но в магазине компании можно купить что угодно или заказать доставку откуда угодно.

Toyota City, Сонора, Мексика. Здесь живут 280 тысяч человек. Сначала построили автозавод, потом вокруг вырос город, потому что людям надо где-то жить.

На въезде военные, то ли федеральные мексиканские, то ли из картелей. Я спрашиваю об этом Хавьера Гарсиа, начальника внутренней охраны, он улыбается:

— Да какая разница? Главное, что они делают свое дело, пока мы им платим.

Внутри города своя экономика. Магазины, рестораны, школы — все принимает Toyota Token, это почти нормальная валюта, их можно менять на песо, доллары и брики. Токен обеспечен продукцией корпорации, если заводы встанут, токены превратятся в ничто, а пока заводы работают, токены тоже работают.

По дороге из Нью-Йорка в Чикаго мы пересекаем семь границ. В Нью-Джерси на заправках платишь Exxon Credits, в Пенсильвании — Kroger Cash, в Огайо — местными сертификатами, их тоже называют долларами, но это не федеральные доллары, другие. Все эти валюты несложно обменять одну на другую, но за каждый обмен берется комиссия. Федеральными долларами можно расплачиваться везде, но с большим дисконтом, выгоднее обменивать их на местные валюты. В принципе, этими делами можно не заниматься самому, поручить ИИ-помощнику, так делают многие.

В Чикаго беседую с Дэвидом Голдманом, финансистом, моим старым другом.

— Корпорации не победили, — говорит Дэвид. — У них нет легитимности, за флаг Apple никто не пойдет умирать. Когда к ним придут люди с оружием, корпорации подчинятся. Потому что у них нет армий, у них есть только деньги.

— Разве армию нельзя купить за деньги? — спрашиваю я.

Дэвид хмурится и бормочет что-то неразборчивое.

Выхожу на улицу, в Чикаго снег. На переходе горит красный, дети ждут, пялятся в свои телефоны. Мир не так уж сильно изменился. Я думаю, вопрос не в том, кто победит — корпорации или государства. Вопрос в том, кто сможет предложить людям комфорт и предсказуемость. Пока что предсказуемость есть только внутри охраняемых периметров.

За окном правительственного дворца +49 в тени, небо над Эр-Риядом выгорело до молочно-белого марева. Принцу Абдулле бин Сальману аль-Сауду пятьдесят семь. Официально он возглавляет министерство энергетики с 2030 года. Неофициально — именно он курировал перевод саудовской экономики с нефтяной иглы на рельсы, которых десять лет назад не существовало в природе.

В его кабинете нет карт месторождений, вместо них на стене схема SaudiMedLink, красная линия тянется через Красное море, Египет, Средиземное море до Греции и дальше в Италию.

— Раньше на этом месте висела карта ОПЕК, — перехватывает принц мой взгляд. — Сейчас она где-то в архиве.

История саудовского энергоперехода началась не с экоактивистов и не с климатических саммитов. Она началась с цифр. В 2027, после очередного провала переговоров в Глазго, тогда еще заместитель министра принц Абдулла попросил аналитиков Saudi Aramco смоделировать спрос на нефть при ускоренном развитии технологий. Никакой идеологии, только тренды по аккумуляторам, солнечным панелям и атомной энергетике.

Через три месяца доклад лежал на столе. Основной вывод: если Индия продолжит ториевую программу (а она продолжит) и Европа введет углеродный налог (а она введет), то к 2038 спрос на ближневосточную нефть упадет на 35-40%. Бюджет Саудовской Аравии рассыплется к 2042.

— Я пошел к королю не с идеей спасать планету, — говорит принц Абдулла. — Я пошел с вопросом: мы хотим контролировать процесс или ждать, пока нас начнет контролировать рынок?

Король Салман, которому тогда было за девяносто, ответил коротко:

— Сделай так, чтобы Арамко не обанкротилась при моих детях.

Это была не метафора, а прямое указание.

Спланировать "Саудовскую солнечную инициативу" было непросто. Солнечные панели дают ток только днем. Электролизеры для производства водорода должны работать круглосуточно, иначе они нерентабельны. Аккумуляторные парки в условиях песка и пятидесятиградусной жары деградируют за три-четыре года.

— Мы поняли, что нужны АЭС, — вспоминает принц. — И обратились к корейцам и китайцам.

— Почему не к русским? — спрашиваю я.

— "Росатом" — это всегда "под ключ" с российскими операторами, российским обслуживанием и российским ядерным топливом. Мы не захотели менять нефтяную иглу на атомную, оставляя контроль у Москвы.

В 2033 Эр-Рияд подписал контракты с KHNP и CNNC на строительство четырех АЭС на побережье Красного моря.

Сегодня структура энергобаланса Королевства выглядит так:

— солнечная генерация — 52%;

— нефть и газ — 30%;

— атомная генерация — 18%.

Принц усмехается:

— Европейские "зеленые" до сих пор спорят, можно ли считать атом "зеленым". Пусть спорят. Мы уже продаем им атомное электричество и они покупают, потому что альтернатива — замерзать.

Saudi Aramco до сих пор добывает нефть, вдвое меньше, чем на пике спроса. Основные объемы уходят на внутреннюю нефтехимию и в Индию по долгосрочным контрактам. Цена на мировых рынках колеблется вокруг 50 бриков за баррель.

— Меня до сих пор ненавидят в некоторых столицах, — говорит принц Абдулла без видимых эмоций. — Говорят, я предал интересы экспортеров. Но интересы бывают только у тех, у кого есть будущее. А будущее есть только у тех, кто вовремя соскочил с поезда, едущего в пропасть.

В 2036 из порта Неом вышел первый танкер с аммиаком (водород преобразуют в аммиак для транспортировки на большие расстояния), сейчас экспорт водорода составляет около 30% выручки энергосектора. Но главный инженерный проект десятилетия — SaudiMedLink, подводный HVDC-кабель на 800 кВ через Красное море, Египет и Средиземное море до Греции. Доля саудовского электричества в европейском балансе пока невелика, менее 5% в Греции и Италии. Но символический жест сделан, впервые в истории энергопоток пошел с Ближнего Востока в Европу не в виде молекул, а в виде электронов.

Политический контекст 2030-х оказался для Саудовской Аравии благоприятным. В США после конституционного кризиса установилась автократическая олигархия, с ней работать намного удобнее. Один саудовский дипломат сказал в частной беседе:

— Раньше мы каждые четыре года переподписывали меморандумы с новыми людьми, которые отменяли договоренности предыдущих. Сейчас у нас трое постоянных собеседников, мы всегда знаем, кому платить и с кого спрашивать. А что там у них внутри с легитимностью — это их проблемы, не нащи. Легитимность теперь вообще понятие растяжимое.

ЕС разделился на три торговых блока, для Эр-Рияда это тоже хорошо — с каждым блоком можно торговаться отдельно.

Но успешная диверсификация породила новые проблемы.

Во-первых, кадры. Инженеров и операторов для солнечных полей и реакторов пришлось массово нанимать за рубежом, это создало социальное напряжение.

Во-вторых, водородный пузырь. Часть мощностей в Неоме строилась под прогнозы европейского спроса, которые не оправдались, Европа отбросила предрассудки и снова начала строить ядерные реакторы. Спрос на саудовский водород оказался на 30% ниже ожиданий 2030 года.

В-третьих, внутренняя оппозиция. Старая нефтяная элита, чьи состояния были завязаны на западных подрядах, до сих пор лоббирует возврат к наращиванию добычи.

— Они говорят: давай включим скважины, зальем рынок дешевой нефтью, убьем всех конкурентов, — рассказывает принц Абдулла. — А я спрашиваю: что потом? Когда цена упадет до двадцати бриков за баррель, кому мы будем продавать? Рынок уже не тот, покупатели ушли и не вернутся.

Перед уходом я спрашиваю у министра: не жалеет ли он, что ему пришлось ломать индустрию, строившуюся сто лет?

— Жалею? Нет. Мы ничего не сломали, мы законсервировали. Нефть осталась в земле, может, через сто лет она снова станет нужна. Но это будут решать наши потомки.

За окном садится солнце, панели на крыше дворца меняют угол наклона, ловя последние лучи. Где-то под нами, в старых трубопроводах, еще течет то, что полвека назад называли черным золотом. Но в кабинете министра энергетики об этом не говорят, говорят о кабелях, реакторах и контрактах на водород.

У Ли Вэя, 34-летнего архитектора из Шэньчжэня, телефон завибрировал в 6:45. Пришло уведомление от "Тайцзи": "На основе анализа вашего графика сна и сегодняшней погоды рекомендуем выйти на 15 минут раньше, чтобы вовремя прибыть в офис".

Ли Вэй проигнорировал совет, он вообще любит игнорировать советы.

— Я знаю, через полгода мой рейтинг упадет еще на пару пунктов, — говорит он, неторопливо потягивая кофе. — Но если я буду слушаться этого черта каждый раз, у меня просто не останется жизни.

История Ли Вэя — это история нового Китая, который через три года после запуска "Тайцзи" оказался совсем не похож на мрачные антиутопии, что раньше рисовали западные правозащитники. И одновременно очень на них похож.

"Тайцзи" — это гибридный ИИ, работающий на данных с 1.2 миллиарда носимых устройств и 450 миллионов городских камер. Китайская система изначально проектировалась как социальный навигатор.

— Мы создаем ИИ, который помогает людям не ссориться и вовремя проходить диспансеризацию, — объясняет профессор социологии Пекинского университета Чэнь Юнчжэн. — Это другая философия, чем на западе, и, похоже, наша более востребована.

Путь к нынешнему состоянию не был гладким. В 2037 система едва не потеряла доверие миллионов. В октябре того года группа студентов Технологического университета Чэнду получила от ИИ-наставников настоятельную рекомендацию не посещать лекции в течение трех дней. Система, проанализировав биометрические данные с фитнес-браслетов, зафиксировала аномалии: повышенную температуру, учащенный пульс, нарушения сна. Вывод — вероятная вспышка респираторного заболевания. Около 400 студентов последовали совету и остались в общежитиях, но вспышки не случилось. Как выяснилось позже, алгоритм неправильно интерпретировал симптомы похмелья у нескольких человек.

— Я прогулял три дня, а потом узнал, что мой рейтинг упал на 12 пунктов, потому что система зафиксировала неоптимальное поведение, — вспоминает Чжан Минь, бывший студент, а ныне сотрудник IT-компании в Шанхае. — Я пытался оспорить, но алгоритм уперся, пришлось идти в МФЦ и доказывать, что я следовал рекомендациям системы. Чиновники были удивлены, они впервые видели человека, который жалуется на то, что кого-то послушался.

Инцидент получил неожиданно широкую огласку в соцсетях и вынудил госкомитет пойти на уступки. В систему были внесены изменения, теперь рекомендации, касающиеся здоровья или трудовой деятельности, должны утверждаться человеком-диспетчером. Говорят, впрочем, что это простая формальность.

Один из самых деликатных вопросов, который китайские официальные лица предпочитают не обсуждать публично — неравенство внутри самой системы. "Тайцзи" имеет как минимум три негласных уровня доступа.

Уровень премиум — для высокопоставленных чиновников, руководителей крупных госкорпораций, выдающихся ученых, знаменитостей. Эти пользователи могут игнорировать до половины бытовых рекомендаций без последствий. Один из таких пользователей на условиях анонимности рассказал нашему корреспонденту:

— Мой компаньон не напоминает мне купить молоко. Он напоминает, что через неделю у министра финансов день рождения, и советует, какой подарок не будет сочтен взяткой.

Уровень стандарт — для основной массы пользователей. Игнорирование рекомендаций здесь ведет к постепенному, но ощутимому падению рейтинга, что сказывается на ставках по кредитам и доступе к медицине.

Уровень базовый — для граждан, понизивших рейтинг безответственным поведением. Их взаимодействие с системой носит преимущественно императивный характер. "Рекомендуется выйти на смену в 6 утра, чтобы не снизить рейтинг". "Рекомендуется не посещать центральный район города в час пик для гармонизации потоков". "Рекомендуется погасить задолженность по коммунальным платежам в течение 72 часов". Свобода выбора минимальна, отклонение от рекомендаций быстро замыкает порочный круг, ведущий в конечном итоге к потере работы и жилья.

— Это как цифровое шоссе, — комментирует профессор Чэнь. — Можно ехать комфортно и безопасно, а можно потерять управление и свалиться в кювет. На шоссе никого силой не держат, но все знают, что в кювете холодно и одиноко.