Благодаря экономическому подъему Гранады, в конце XV в. у мавров было больше возможностей противостоять своим христианским соседям и нападать на них, чем когда-либо раньше. Сеньоры соседних земель отреагировали на это со смесью страха и агрессии. Но война была не только вопросом пограничной безопасности или территориальной агрессии. Ее следует рассматривать в контексте борьбы против растущей мощи турок Османской империи, которых испанские монархи считали своими самыми грозными врагами в долгосрочной перспективе. Давление ислама на границы христианского мира усилилось с середины века, когда турки захватили Константинополь. Потеря Константинополя усилила религиозное содержание христианской риторики. Тем временем Османская империя начала масштабное военно-морское наступление, вторглась в Италию и установила отношения с мусульманскими державами в Северной Африке и с самой Гранадой. Фердинанд был не просто правителем большей части христианской Испании. Он также унаследовал более широкие средиземноморские обязанности в качестве короля Сицилии, защитника каталонской торговли в восточном Средиземноморье и Северной Африке и наследника Иерусалимского королевства крестоносцев. Он опасался наступления Османской империи и стремился уничтожить то, что казалось мусульманским плацдармом в Испании.

Тем временем каждая сторона потенциального конфликта из-за Гранады помогала врагам другой. В 1470-х гг. мятежники, спасавшиеся от мести Фердинанда и Изабеллы, укрылись при дворе правителя Гранады Мулая Хасана, в то время как Фердинанд тайно поощрял и вел переговоры с диссидентами в Гранаде. Ведь корона Мулая Хасана тоже была предметом споров. Сомнения в правомерности его восшествия на престол (поскольку правила наследования в Гранаде никогда не были четко определены) тревожили членов его династии. Придворные интриги и заговоры в серале терзали трон, а восстания были обычным явлением.

Наконец, одной из причин конфликта была надежда Фердинанда и Изабеллы, что война отвлечет их дворян от собственных дрязг и принесет внутренний мир в Кастилию. Хотя, по мнению по крайней мере одного хрониста, христиане, заключавшие союзы с маврами, "заслуживали смерти за это", и хотя закон прямо запрещал это, практика была распространена, и частные войны аристократии в регионах, граничащих с Гранадой, усугублялись благодаря экзотической поддержке неверных. Война стала способом заставить испанскую знать сотрудничать против общего врага. Как только начались боевые действия, такие непримиримые противники, как маркиз Кадисский и герцог Медина-Сидония — "мой злейший враг", как называл его Кадис, — объединили свои силы и оказали друг другу поддержку. Секретарь Изабеллы напомнил ей, что Тулл Гостилий, один из легендарных царей Древнего Рима, развязал неспровоцированную войну только для того, чтобы для того, чтобы было чем занять своих воинов. Поход против мавров должен был "продемонстрировать рыцарство королевства"3.

Война подпитывалась религиозной ненавистью и порождала религиозную риторику. Но больше, чем столкновение цивилизаций, крестовый поход или джихад, война напоминала рыцарскую схватку между врагами, которые разделяли одну и ту же светскую культуру. На протяжении всего конфликта, как всегда в средневековых войнах между испанскими королевствами, находились воины, которые переступали религиозные барьеры.

Боевые действия начались как продолжение бизнеса другими средствами. На протяжении большей части XV в. внутренние распри в Гранаде ослабляли эмират и способствовали завоеваниям, но кастильские короли считали, что взимать дань проще и выгоднее. Традиционно Гранада покупала мир, выплачивая дань Кастилии каждые три года. Источники несовершенны, но современники — видимо, преувеличивая — оценивали размер дани в 20-25 процентов от доходов эмира Гранады. Даже если эта цифра была скромнее, система была по своей сути нестабильной, поскольку, чтобы добиться перемирия, кастильцам приходилось совершать вторжения, а гранадцы использовали нарушения мира для проведения собственных ответных набегов. Поэтому возобновление перемирия всегда вызывало серьезную напряженность. Обе стороны назначали арбитров для разрешения споров, возникающих в результате нарушения мира, но этот механизм, похоже, оказался неэффективным. Конфликтные ситуации неоднократно передавались на рассмотрение испанским монархам, которые могли отреагировать только обращениями к королю Гранады; а он, в свою очередь, со стороны мавров, был одним из самых злостных нарушителей перемирия. Мавры, как считал хронист Алонсо де Паленсия, были "более хитроумными в использовании преимуществ перемирия" — под этим он подразумевал, что основная прибыль от набегов приходилась на их сторону.

Мулай Хасан совершил свое величайшее злодеяние в 1478 г., когда он разграбил мурсийский город Сьеса, предав мечу восемьдесят жителей и уведя остальных с собой. Беспомощность Фердинанда и Изабеллы перед лицом такого действия вызывала тревогу. Они не смогли добиться освобождения заложников дипломатическим путем и не могли позволить себе выплатить за них выкуп. Вместо этого тем семьям, которые были слишком бедны, чтобы заплатить эту цену, они разрешили просить милостыню для сбора выкупа и освободили их от уплаты пошлин и налогов на деньги, отправленные в Гранаду для освобождения жителей Сьесы.

Однако к концу 1470-х годов Фердинанд и Изабелла уже не нуждались в мире на мавританском фронте. Война с Португалией и собственная война за престолонаследие в Кастилии прекратились. Оставшиеся не у дел воины перебрались на мавританскую границу, где кастильские дворяне вели частную войну ради наживы. Мулай Хасан пытался пресечь их вторжения, захватив приграничные крепости. Безлунной и тревожной декабрьской ночью 1481 г. он атаковал Захару и другие укрепленные пункты. Христиане оказались не готовы к нападению, которое было уже не просто набегом, а попыткой навсегда захватить цели нападавших. В Захаре нападавшие "ворвались в замок, схватили и убили всех христиан, которых они нашли внутри, кроме командира, которого они заключили в тюрьму. И когда наступил день, они совершили вылазку... взяли в плен сто пятьдесят христианских мужчин, женщин и детей и увели их связанными в Ронду"4.

Возможно, Мулай Хасан думал, что ему это сойдет с рук, потому что хозяин этого поселения был одним из противников Изабеллы. Однако испанские монархи отреагировали на нападение с гневом, "как из-за потери этого города и крепости, так и, более того, из-за погибших там христиан... И если мы можем сказать, что находим какой-либо повод для удовольствия в том, что произошло, то только потому, что оно дало нам возможность немедленно привести в исполнение план, который мы задумали и который однажды обязательно осуществится. Ввиду того, что произошло, мы решили объявить войну маврам со всех сторон, и мы надеемся на Бога, что очень скоро не только вернем потерянный город, но и завоюем другие; тем самым Господу Нашему будет сослужена хорошая служба, Его святая вера укрепится, и нам самим будут хорошо служить"5.

Эмир Гранады якобы объяснил своим придворным, как христиане будут побеждать их постепенно, словно сворачивая ковер с углов. Этот образ — типичный литературный прием: говорят, что османский султан Мехмет II использовал ту же метафору, чтобы объяснить свою собственную стратегию завоевания Европы несколькими годами ранее. Но она хорошо описывает произошедшее: это была медленная война на истощение, в ходе которой захватчики постепенно завоевывали королевство, продвигаясь с краев к центру, используя внутренние конфликты среди его защитников, чтобы восполнить недостаток собственных сил.

Хотя христианские королевства были намного больше, чем Гранада, и имели возможности мобилизовать гораздо больше людей и кораблей, агрессорам никак не удавалось использовать неравенство в ресурсах в своих интересах так, как следовало бы. В разгар войны военные силы агрессоров насчитывали десять тысяч всадников и пятьдесят тысяч пехотинцев.

Армии такого масштаба было трудно собрать и содержать в полевых условиях, и еще труднее обеспечить их снабжением. В сохранившихся документах красной нитью проходит борьба за деньги, лошадей, людей, осадное снаряжение, оружие и зерно. Диего де Валера, хронист, который был дворецким монархов, советовал королю Фердинанду "есть из глиняной посуды, если это необходимо, переплавлять вашу столовую посуду, продавать свои драгоценности, присваивать серебро монастырей и церквей и даже продавать ваши земли"6. Монархи могли просить своих подданных о беспроцентных займах, а иногда и об отсрочке их погашения. В качестве обеспечения суммы, полученной от городских властей Валенсии в 1489 г. — особенно тяжелом году для военного бюджета — Изабелла передала им на хранение золотую корону с бриллиантами и ожерелье, усыпанное драгоценными камнями. Церковь охотно предоставляла субсидии на столь святое предприятие. Папские буллы от ноября 1479 г. разрешали монархам использовать часть средств, вырученных от продажи индульгенций, на военные расходы. Первые победы христиан убедили папу продлить выдачу индульгенций до конца войны. Евреи, освобожденные от военной службы, платили специальный сбор.

В какой-то степени средневековые войны могли окупить себя. Добыча была важным источником финансирования. Пятая часть добычи по закону принадлежала короне, а остальное капитаны делили между собой. Взятие Альхамы, первая христианская вылазка в ходе войны, принесла "несметные богатства в золоте и серебре, жемчуге и шелках, и одеждах из шелка, полосатого шелка, и тафты, и многих видах драгоценных камней, и лошадях, и мулах, и огромного множества зерна, и фураже, и масле, и меде, и миндале, и многих рулонах ткани и упряжи для лошадей"7.

За пленников можно было получить выкуп наличными. Размер добычи определял масштаб победы, и Алонсо де Паленсиа не без похвалы сказал о маркизе Кадисском, что он завоевал "больше славы, чем добычи". Только знать и их вассалы служили для получения добычи. Большинство солдат получали жалованье: некоторым из них платили местные жители в тех местах, где они служили в ополчении, другим — непосредственно из королевской казны.

Денег всегда не хватало, и Фердинанд и Изабелла прибегли к дешевой стратегии: разделяй и властвуй. По сути, на протяжении большей части войны испанские монархи, казалось, были сосредоточены не столько на завоевании Гранады, сколько на возведении на трон своего собственного кандидата. Гранадцы сражались друг с другом до изнеможения, а оккупанты, пользуясь этим, зачищали территорию. Самым важным событием на начальном этапе войны стало пленение в 1483 г. Боабдила, который тогда был всего лишь мятежным мавританским принцем. Он был игрушкой в политике сераля. Его мать, отвергнутая королем, разжигала его оппозицию. Поначалу его поддерживали некоторые придворные группировки, но по мере обострения напряженности и неудач в войне его поддержка распространилась шире. Конфликт, который, как надеялся Мулай Хасан, укрепит его власть, закончился ее подрывом. Сочетание дворцового переворота и народного восстания вынудило Мулай Хасана бежать в Малагу, а Боабдилу позволило занять его место в Гранаде. Но триумф выскочки был недолгим. Междоусобица ослабила мавров. Боабдил оказался неумелым полководцем и попал в руки христиан после неудачного сражения при Лусене.

Христиане называли Боабдила "молодым королем" из-за его девятнадцатилетнего возраста и "Боабдилом малым" из-за его маленького роста. Его простодушие соответствовало его молодости и росту. Он не обладал достаточными способностями для того, чтобы договориться о собственном освобождении, а принятые им условия обернулись катастрофой для Гранады. Он вернул себе личную свободу и заручился помощью Фердинанда в своем стремлении вернуть себе трон. Взамен он принес ему вассальную присягу. Само по себе это, возможно, не было большим бедствием, поскольку Гранада всегда была зависимым королевством. Но Боабдил, похоже, совершил ошибку, поверив риторике Фердинанда. Фердинанд не желал мириться с продолжением существования Гранадского эмирата ни на каких условиях, кроме как в качестве временной меры. Освобождение Боабдила было всего лишь стратегией, направленной на разжигание гражданской войны в Гранаде и подрыв могущества королевства. Испанский король склонил Боабдила к вынужденному сотрудничеству в том, что сам Фердинанд называл "разделением и гибелью Гранадского королевства".

Отец Боабдила сопротивлялся. То же самое сделал и его дядя, Абу Абдаллах Мухаммад, известный как эль-Загаль, в пользу которого Хасан отрекся от престола, в то время как христиане продолжали продвигаться вперед под прикрытием мавританской гражданской войны. Боабдил во второй раз попал в руки Фердинанда и согласился на еще более жесткие условия, пообещав уступить Гранаду Кастилии и сохранить только город Гуадикс и его окрестности в качестве номинально независимого королевства. Гранадская правящая семья, похоже, замкнулась в себе, ссорясь из-за наследства, которое больше не стоило защищать. Трудно поверить, что Боабдил когда-либо намеревался соблюдать соглашение или что Фердинанд мог предложить его по какой-либо причине, кроме как для продления гражданской войны в Гранаде.

Для захватчиков самым важным успехом последующих кампаний стал захват Малаги в 1487 г. Это достижение дорого обошлось. Как сетовал Андрес де Бернальдес, священник и хронист: " Сборщики налогов притесняли местных жителей из-за расходов, связанных с этой осадой". Награды были значительными. Армии Кастилии, находившиеся в зоне боевых действий, могли снабжаться по морю. Потеря порта помешала гранадцам поддерживать связь со своими единоверцами через море. К этому времени вся западная часть эмирата оказалась в руках захватчиков.

Даже перед лицом наступления Фердинанда мавры не смогли покончить со своими внутренними разногласиями. Но частичное поражение, которое Боабдил нанес Эль-Загалю, и его возвращение в Гранаду с помощью христиан парадоксальным образом усилили сопротивление мавров, хотя Боабдил был слабее характером и находился во глве более слабой партии. Как только Гранада оказалась в его власти, он счел невозможным соблюдать договор с Фердинандом и передать город в руки христиан. Да и не в его интересах было делать это после того, как эль-Загаль выбыл из борьбы.

К 1490 г. от эмирата не осталось ничего, кроме самого города Гранады, занимавшего, по общему мнению, неприступную позицию, но весьма уязвимого для истощения в результате осады. Однако на каждом этапе война, казалось, длилась дольше, чем ожидали монархи. В январе 1491 г. они назначили крайним сроком для своего окончательного триумфального вступления в Гранаду конец марта, но осада началась всерьез только в апреле. В конце года они все еще находились в своем импровизированном лагере неподалеку от города. Тем временем защитники Гранады совершили множество успешных вылазок, захватив скот и повозки с зерном, а осаждающие пережили немало злоключений. Сотни палаток в их лагере сгорели во время пожара в июле, когда пламя свечи в шатре королевы перекинулось на развевающуюся занавеску. Монархам пришлось спешно покинуть свой роскошный шатер.