Канун трагедии А.О. Чубарьян

Естественно, подобная перспектива оживила старые на­строения Кремля: она давала Сталину возможность реально по­думать о том, чего он не мог даже себе представить на протяже­нии 20-х и 30-х годов. Разумеется, немецкие предложения еще не предрешали вопроса об окончательной судьбе этих террито­рий. Подписание договора с Германией меняло всю геополити­ческую ситуацию в этом европейском регионе. Кроме того, как казалось в Кремле, такое решение давало существенные гаран­тии обеспечения безопасности страны. Советский Союз мог в полной мере использовать ожидаемое столкновение между Германией и англо-французским блоком, оставаясь как бы в стороне от военного противостояния двух империалистиче­ских группировок.

Вряд ли в Москве были в тот момент полны иллюзий об от­казе Гитлера от антисоветских планов. Но на определенном отрезке времени казалось, что Советский Союз выходит из ме­ждународного кризиса с явными дивидендами — договором о ненападении с Германией и с неожиданной перспективой ут­вердиться в восточноевропейском регионе. При этом мало бра­лись в расчет моральные и правовые факторы, связанные, во— первых, с тем, что социалистическая страна фактически всту­пала в соглашение с фашистским режимом, вызывавшим осуж­дение большинства стран мира, и, во-вторых, с тем, что пред­стояло решать судьбы других суверенных стран Европы за их спиной вопреки их собственным интересам и желаниям.

Некоторые исследователи, ссылаясь на косвенные свиде­тельства, указывают, что 19 августа в Москве проходило заседание Политбюро, которое якобы обсуждало вопрос о пред­стоящем визите Риббентропа и о договоре с Германией4. В про­токолах Политбюро не удалось обнаружить свидетельств под­робностей обсуждения этого вопроса именно в те дни. Но даже если оно и было, совершенно очевидно, что вопрос решался не на заседании. В конечном счете принципиальное решение зависело от Сталина, который, видимо, говорил об этом прежде всего с Молотовым и Ворошиловым.

Н.С. Хрущев в своих мемуарах сообщает: члены Политбю­ро собрались лишь 23 августа вечером, и Сталин сказал, что "Риббентроп уже полетел в Берлин. Он приехал с проектом со­глашения, и мы такое соглашение подписали". Сталин заявил, что в соответствии с соглашением в сферу влияния СССР отхо­дят Эстония, Латвия, Литва, Белоруссия и Финляндия и мы са­ми будем решать с этими государствами их судьбу без участия Германии. Что касается Польши, то, по словам Сталина, Гитлер нападет на нее и сделает своим протекторатом. Восточная часть Польши, населенная белорусами и украинцами, отойдет к Со­ветскому Союзу. Естественно, пишет Н.С. Хрущев, мы одобря­ли последнее, но чувства ощущали самые смешанные. Поняв это, Сталин сказал: "Здесь происходит игра, кто кого перехит­рит и обманет". И далее Хрущев отмечает: "Самого соглашения с Германией я не видел. Думаю, кроме Молотова, Сталина и некоторых причастных к этому чиновников Наркоминдела, его у нас никто не видел". Даже если считать воспоминания Хрущева весьма субъективными, они подтверждают общее мнение, что вся эта проблема решалась Сталиным в узком составе5.

Согласно официальным дипломатическим документам, в Москве уступили настойчивому нажиму Берлина и дали согла­сие на немедленный приезд Риббентропа в Советский Союз. Это был первый приезд в СССР представителя столь высокого ранга нацистской Германии.

Анализ документов о подготовке визита Риббентропа и о переговорах в Москве показывает, что текст договора о нена­падении был предварительно согласован между советскими и немецкими представителями по дипломатическим каналам. В то же время можно с уверенностью предположить, что окон­чательный текст секретного дополнительного протокола к до­говору определялся уже в Москве. Риббентроп на переговорах несколько раз упоминал Польшу, ясно давая понять, что собы­тия развиваются таким образом, что Германии в самое ближай­шее время предстоит решать "польский вопрос". Не вызывает сомнений, что советские лидеры поняли, о чем идет речь.

Итак, давая согласие на приезд немецкого министра ино­странных дел, в Москве сделали выбор в пользу соглашения с Германией, включая и территориальное размежевание сфер влияния. Верх взяли соображения геополитические и военно— стратегические, соблазн столкнуть между собой две империа­листические группировки, а самим оставаться в стороне.

На основании анализа различных источников можно сде­лать вывод, что в Москву по дипломатическим и разведыва­тельным каналам поступала информация об усиливающемся напряжении на германо-польской границе, о военных пригото­влениях в Германии, и в частности о переброске немецких войск в восточном направлении. Эти данные ясно показывали, что германское нападение на Польшу можно было ожидать в самые ближайшие дни. По некоторым сведениям в ходе пере­говоров упоминалась и возможная дата нападения — конец ав­густа или 1 сентября 1939 г.

Несмотря на то что проект о разграничении сфер влияния с Германией возник непосредственно перед визитом немецкого министра, на переговорах советские представители обсуждали уже не только общие проблемы, но и чисто конкретные вопро­сы, связанные с предстоящей границей разделения сфер интересов.

Подписание договора, известного как пакт Молотова — Риб­бентропа, состоялось 23 августа в Кремле в торжественной об­становке. Стороны не скупились на высокопарные слова, гово­рили о новой эре во взаимоотношениях между двумя странами и т.п. Договор вызвал огромный резонанс во всем мире.

В стенограммах о переговорах в Москве нет упоминаний о наличии секретного приложения к договору. Обе стороны тща­тельно следили за тем, чтобы сведения о нем нигде не просочи­лись. Он был глубоко упрятан в архивах обеих стран. В Москве он пролежал до конца 80-х годов, и на протяжении 50 лет здесь отрицали всякую возможность его существования. Интересно, что и гитлеровская Германия не разгласила сведений о прото­коле, даже в период войны с Советским Союзом.

Впервые текст протокола, обнаруженный в немецких архи­вах, был предан гласности и опубликован в 1947 г. в США в со­брании документов под названием "Нацистско-советские от­ношения"6. В Советском Союзе изданный документ постоянно объявляли фальшивкой, сфабрикованной ранее в Германии. Для подтверждения этого советские идеологические службы иофициальные власти, в частности, указывали, что под протоко­лом не было подписи Молотова на русском языке и т.п. И лишь в период перестройки и гласности под давлением обществен­ности М.С. Горбачев объявил о "находке" в виде секретного протокола, и он бы опубликован.

Но это произошло спустя 50 лет после тех драматических событий. А тогда, в конце августа 1939 г. политические деятели, дипломаты и журналисты обсуждали смысл и последствия со­ветско-германского пакта, имея перед собой лишь официаль­ный текст договора без приложения.

В Германии царила эйфория. Как видно из многочисленных документов, Гитлер рассматривал подписание договора с Сове­тами как свою великую победу. В откликах мировой печати уже в те августовские дни некоторые журналисты писали, что, по слухам, к договору были какие-то секретные приложения, но это были лишь домыслы и предположения.

Как известно, американцы имели своего агента в немецком посольстве в Москве, от которого они получали значительную информацию, но даже и через этот канал официально не про­сочились сведения о наличии секретного протокола к договору от 23 августа, хотя слухи о какой-то договоренности и циркули­ровали в дипломатических кругах.

В целом же реакция на советско-германский пакт была ожидаема: беспокойство в Лондоне и Париже, брожение и тре­вога в балканских, восточноевропейских и прибалтийских сто­лицах, негативное восприятие среди европейской, да и всей мировой общественности, непонимание и растерянность в коммунистических партиях, которые в течение многих лет счи­тали своей главной задачей борьбу с фашизмом.

Буквально спустя несколько дней после подписания догово­ра последовали публикации серьезных аналитических статей и материалов, во многих из которых говорилось о том, что, не­смотря на этот поворот в советской политике, речь идет лишь о пакте о ненападении и что только последующие события должны показать его реальный смысл и самое главное — его результаты.

Последняя мирная неделя в августе 1939 г. в Европе прохо­дила в тревожном ожидании. Группа британских политиков и в их числе бывший премьер-министр Д. Ллойд Джордж и даже ряд деятелей консервативной партии публично критиковали правительство за неспособность или за нежелание добиться компромисса с Москвой. Европа словно замерла перед развяз­кой, от которой ее действительно отделяли лишь несколько дней.

33

Но нас интересуют в первую очередь события, происходив­шие в Москве. Несмотря на то что контакты с Германией ве-

2. А.О. Чубарьянлись уже довольно длительное время, они не были широко из­вестны. Поэтому подписание пакта было совершенно неожи­данным и для советской общественности.

Это был действительно резкий и кардинальный поворот во всей советской внешнеполитической стратегии. И если бы до­говор ограничивался только соглашением о ненападении, то при всех изменениях он не поднял бы столько вопросов для со­ветских лидеров, которые теперь, после подписания секретно­го протокола, должны были принимать решения, затрагиваю­щие принципиальные проблемы внешней политики, идеологии и пропаганды, а также внутренней политики и обороны. В Мо­скве ясно понимали, что до нападения Германии на Польшу ос­таются считанные дни.

1 сентября немецкие войска вторглись на территорию Польши. А на следующий день правительства Англии и Фран­ции объявили Германии войну. Так началась Вторая мировая война.

См.: XVIII съезд ВКП(б): Документы и материалы. М., 1939.

Документы внешней политики. Т. XXII: 1939 год: В 2 кн. M.f 1992. Кн. 1. Док. № 445 (Далее: ДВП). См.: также: Roberts G. Stalin's Wars. New Haven, 2006.

См.: ДВП. Т. XXII. Кн. 1.

Версия об этом заседании была выдвинута еще в 1939 г., когда во французской прессе появилось сообщение о нем с информацией о ре­чи Сталина, в которой он якобы выразил намерение о "советизации Европы". О публикации во французской прессе советский посол во Франции Я. Суриц сообщил в Москву 28 сентября 1939 г. (См.: ДВП. Т. XXII. Кн. 2. Док. № 813). Недавно некоторые российские исследова­тели снова пытались возродить идею о заседании. Историк С. Случ опроверг слухи об этом в статье "Речь Сталина, которой не было" (Отечественная история. 2007. № 1). См. также: Хрущев Н.С. Время, люди, власть: Воспоминания: В 4 кн. Кн. 1. М., 1999.

Хрущев Н.С. Указ. соч. Кн. 1. С. 228.

Nazi-Soviet Relations. N.Y., 1947.

После подписания советско-германского пакта: судьба Польши

Д

оговор о ненападении между СССР и Германией поставил советских лидеров перед необходимостью выработки но­вых внешнеполитических ориентиров как в теоретическом, так и в конкретном плане. Линия, которой придерживались в Москве начиная с середины 30-х годов, теперь должна была пе­ресматриваться в результате соглашений с Германией.

Среди внешнеполитических приоритетов Советского Сою­за главными были проблемы обеспечения безопасности госу­дарства в условиях начала глобального конфликта. С сентября 1938 г., когда в Мюнхене Англия и Франция подписали с Герма­нией известное соглашение, которое отдавало нацистам часть Чехословакии и открывало путь для последующей агрессии, страна оказалась в положении изоляции. Советское руковод­ство испытывало глубокое недоверие к англо-французской ко­алиции и, несмотря на только что подписанный договор с Гер­манией, опасалось вовлечения СССР в мировое противо­стояние.

В общей расстановке сил пристальное внимание было обра­щено на Восточную Европу. Практически на всех переговорах летом 1939 г. представители Кремля ставили центральным воп­рос о возможном пропуске советских войск через Польшу и Румынию в случае возникновения конфликта. Многие месяцы обсуждалась и проблема гарантии странам Прибалтики. В Моск­ве с беспокойством следили за антисоветской ориентацией Польши и Прибалтики. Угроза так называемого санитарного кордона вызывала постоянный синдром у советских лидеров. Все эти вопросы теперь должны были рассматриваться в Крем­ле в контексте совершенно новой ситуации, возникшей в результате советско-германского пакта и секретных прило­жений.

2*

Если не вызывало сомнений, что в самое ближайшее время состоится нападение Германии на Польшу1, то далеко не оче­видной была реакция Англии и Франции. Объявление ими вой­ны Германии, видимо, рассматривалось в Москве как наиболее приемлемый шаг, поскольку это соответствовало принципиаль-

35

ной и, пожалуй, одной из самых основных идей советского ру­ководства, состоящей в стимулировании и использовании меж­империалистических противоречий. Поэтому первая неделя после подписания договора прошла в Москве в ожидании.

В течение нескольких дней в Наркоминдел стекались десят­ки посланий от советских послов из разных стран с описанием прежде всего откликов в мире на советско-германский пакт. В целом они давали довольно противоречивую картину. Лиде­ры государств пока воздерживались от специальных коммента­риев, но дипломаты и журналисты строили всевозможные до­гадки. Большинство комментариев сводились к предположе­нию, что контакты Советского Союза с Англией и Францией будут продолжаться.

Несмотря на отсутствие прямых данных, можно заключить, что в Кремле почти ежедневно проходило обсуждение сложив­шейся ситуации. До конца августа официальные источники воздерживались от каких-либо комментариев. Первое офици­альное заявление последовало 31 августа, когда на срочном за­седании Верховного Совета В.М. Молотов выступил с обосно­ванием только что подписанного договора2. В речи, хотя и в довольно общей форме, были намечены некоторые контуры новой внешнеполитической линии страны. Нарком старатель­но избегал каких-либо слов о конкретных намерениях. Он об­винил Англию и Францию в их нежелании прийти к соглаше­нию с Советским Союзом и высоко оценил подписанный дого­вор с Германией.

Самым интересным в речи главы советского внешнеполи­тического ведомства была ее тональность в отношении Герма­нии. От прежней антифашистской риторики уже не осталось и следа. Говорилось о большом вкладе подписанного договора в укрепление мира, о его значении для развития дружественных отношений между двумя крупнейшими странами Европы.