2041-2044. Дефицит, безработица, диптауны

Встречу назначили через закрытый чат в даркнете, время дважды переносилось. Последние два километра иду пешком, муниципальный транспорт сюда не заходит, даже дроны-доставщики не залетают. В неприметном здании в Брас-ди-Пина первый этаж занимает мастерская по перепрошивке контроллеров электромотоциклов, а на втором, в офисе, происходит наша встреча. Моему собеседнику 47 лет, его социальный статус равен нулю с 2039 года.

— Раньше я работал в логистическом звене Nexus начальником смены, — рассказывает он. — В 2038 алгоритм меня уволил. За три месяца статус упал до 34, выселили из квартиры, жена ушла, забрала детей. С тех пор живу в фавеле.

Я прошу рассказать о том, чем он теперь занимается.

— Сначала мы пробовали останавливать фуры на трассе. Однажды прилетел дрон, выпустил ракету, искалечил пятерых. С тех пор мы так больше не делаем.

По словам собеседника, в службах доставки Atlas в среднем звене работают люди, готовые корректировать маршруты за долю в добыче.

— У них в бюджете закладывается до 7% на порчу и потери при транспортировке. Мы эти 7% забираем. Система все списывает на естественную убыль, никто не ищет виноватых, искать дороже, чем списывать.

На вопрос о политических взглядах собеседник реагирует с недоумением.

— Какие еще взгляды? Нам нет дела до политики, мы хотим только чтобы наши дети не умирали.

Прямых контактов с внешними геополитическими игроками у ячеек нет.

— Иногда какие-то мутные ребята скидывают разные полезные утилиты, просто так, бесплатно, им интересно протестировать софт в боевых условиях. Но это не поддержка, это случайные контакты.

Самый сложный вопрос — о будущем. Мой собеседник отвечает так:

— Цель — остаться людьми, не дать превратить себя в биомассу. В верхнем городе нас считают ошибкой системы, багом, который нужно пропатчить, а мы показываем, что мы не баг, а другой пользователь. Нас нельзя просто так взять и удалить.

Мой собеседник уходит. Завтра где-то на окраине Рио-де-Жанейро очередная фура с продуктами не доедет до супермаркета. За последний год число подобных инцидентов в зонах серого доступа выросло на 23%. Корпорация Atlas официально классифицирует их как "естественные сбои логистики".

Грюневальд, район на юго-западе Берлина. На въезде пост охраны, частное охранное предприятие работает по контракту с районным советом собственников, оно здесь вместо полиции, такая форма организации разрешается земельным законодательством. Внутри чисто, зелено, тихо. Коммунальные службы работают по повышенному тарифу, жители платят выше базовой ставки, но получают гарантированное качество обслуживания. В районе работает локальная газовая котельная, дополненная солнечными панелями на крышах и аккумуляторами в подвалах. Панели и аккумуляторы были построены по программе энергомодернизации, когда государство еще субсидировало такие проекты. На крыше одного дома оранжерея, выращивают зелень и овощи для местных магазинов и ресторанов. Это дешевле, чем везти из Голландии, и контроль качества лучше.

Фрау Б., жительница района, говорит:

— Мы не отделились от города, мы просто организовали свою жизнь, чтобы меньше зависеть от сбоев. Так все сделали, у кого были деньги и возможности. А у кого нет, те живут как живут. Да, это несправедливо, но такова реальность.

Выхожу через КПП, охранник желает хорошего дня. Впереди Нойкёльн, район на северо-востоке, известный хипстерской репутацией 2010-х.

Дом на Зонненаллее. Лифт работает, но требует жетон, 50 центов за поездку. Квартира на пятом этаже. Торбен работает курьером в Atlas, Катрин — в колл-центре страховой компании, оба заняты, но денег едва хватает на семью с двумя детьми. В квартире прохладно, 17 градусов.

— Газ есть, но цены выросли так, что мы поставили счетчик с предоплатой и ограничили потребление, — объясняет Торбен. — Носим дома теплую одежду, вечером сидим в одной комнате. Это нормально, многие так живут.

На кухне стоит холодильник, в морозилке замороженные овощи, купленные по акции.

— Мы не голодаем, просто питание стало однообразнее, — говорит Катрин. — Сезонные овощи, крупы, раз в неделю натуральное мясо. На рынке дорого, в гипермаркетах дешевле, мы закупаемся оптом раз или два в месяц.

Торбен провожает меня до двери.

— Знаете, что самое тяжелое? — спрашивает он. — Не холод и не однообразная еда, а то, что ты работаешь, работаешь, а уровень жизни все равно падает. Каждый год чуть хуже предыдущего и непонятно, когда это кончится.

Темпельхофское поле. На восточной стороне, вдоль бетонных плит бывшего аэропорта, расположился центр временного размещения. Полицейский на входе проверяет документы, заносит данные в систему, выдает временный пропуск. Внутри аккуратные ряды быстровозводимых конструкций: жилые модули, столовые, медпункт, административные здания. Между ними асфальтированные дорожки, скамейки, детские площадки. Чисто, убрано, никакой антисанитарии. Меня сопровождает сотрудник по имени Клаус.

— Сейчас здесь около девяти тысяч человек, — поясняет он. — Проектная мощность — семь тысяч, но мы уплотнили размещение.

В столовой очередь небольшая, человек двадцать. Кормят три раза в день по талонам, которые выдают при регистрации.

— Поначалу очереди были огромные, — рассказывает Клаус. — Но мы наладили график, люди получают еду по времени, согласно номеру модуля.

В очереди стоят женщины с детьми, пожилые пары, несколько молодых мужчин. Лица обычные, как везде, не потерянные. Говорит женщина лет сорока, из Дрездена:

— Завод закрылся, квартира осталась, но без работы оплачивать не получается. Узнала про программу временного размещения, подала заявку через сайт, через месяц дали место.

— Чем занимаетесь?

— Дети в школе при центре, я прохожу переподготовку, хочу получить сертификат по уходу за пожилыми, говорят, в дома престарелых набирают сотрудников, дают служебное жилье.

В медицинском пункте три врача и пять медсестер, работают в две смены. Вакцинация, первичный прием, хронические болезни. Тяжелые случаи отправляют в городские клиники. Школа — несколько модулей с классами, обычные парты, доски, проекторы, компьютеры.

— Учебная программа стандартная, учителя в основном из жителей, есть приглашенные, — объясняет Клаус. — Дети сдают экзамены на общих основаниях.

Молодая пара сидит на скамейке у своего модуля. Аня из Кёльна, Томас из Ганновера, познакомились полгода назад здесь.

— Мы не поженились, просто живем вместе, — говорит Аня. — Сначала надо выбраться отсюда, потом уже заключать брак. Том работает на стройке, я устроилась уборщицей в бизнес-центр. Снимать квартиру пока не можем, слишком дорого. Может, через год выберемся.

— Детей планируете?

— Когда будет свое жилье, — говорит Том. — Здесь детям не место. Хотя детский сад при центре хороший.

Выхожу через КПП. За спиной девять тысяч человек, которые надеются когда-нибудь вернуться к нормальной жизни.

Берлин 2042 года — не антиутопия. Это обычный европейский город, в котором стало больше проблем и меньше ресурсов для их решения. Богатые районы инвестируют в безопасность и комфорт, средний класс экономит и приспосабливается, бедные получают помощь от государства и эта система работает на удивление неплохо. Город стал сложнее, жестче и менее справедливым, но люди по-прежнему живут здесь, работают, растят детей, пытаются строить планы на будущее. Хотя будущее выглядит гораздо менее определенным, чем двадцать лет назад.

Лагос, ноябрь 2042. Икечукву Эзе редко принимает гостей, после ухода с дипломатической службы он отошел от публичной деятельности, но согласился на интервью, чтобы, по его словам, "зафиксировать факты, пока они не обросли мифами".

— Я работал с президентом Джонатаном над его международными инициативами, — вспоминает Эзе. — Мы много говорили о том, что Африка должна выступать единым фронтом. Но в то время это оставалось риторикой, ситуация изменилась только после краха долларовой системы. Тогда энергопереход в Европе и Китае как раз начал входить в решающую фазу, солнечные панели, аккумуляторы, ветрогенераторы потребовали колоссальных объемов лития, кобальта, марганца. Стало ясно, что наши ресурсы стали критическими, а наши покупатели не скоординированы.

В начале 2034 в Абудже президенты Нигерии, ЮАР и ДРК подписали рамочное соглашение об обмене данными по экспортным контрактам в сфере стратегических минералов. В 2036-2039 при координации "тройки" была расширена железнодорожная ветка от Лубумбаши в ДРК до порта Лобиту в Анголе.

— Мы увязали существующие маршруты в единую систему, — говорит Эзе. — Нигерия получила доступ к литию для собственного производства аккумуляторов, которое мы начали развивать как раз тогда.

Проект столкнулся с коррупцией, саботажем местных элит и атаками повстанцев. Но сработала простая логика — как только руда пошла через западные порты, доходы вооруженных групп на востоке страны упали, а к 2041 российская ЧВК, нанятая китайским консорциумом, окончательно навела там порядок.

— В прошлом году Европа попыталась ввести директиву о зеленом протекционизме, — вспоминает Эзе. — Мы написали ноту протеста и приложили к ней скорректированный график отгрузок руды. Директиву немедленно отменили.

Союз Нигерии, ЮАР и ДРК не имеет постоянного секретариата, это не формальная организация, а гибкая платформа для координации совместных действий.

— Доступ к нашим ресурсам должен означать инвестиции в переработку у нас, — говорит Эзе. — Это не идеология, это экономика.

Критики справедливо указывают, что коррупция и неравенство никуда не делись, в Лагосе и Киншасе по-прежнему миллионы людей живут в трущобах. Но сдвиги к лучшему уже начинают проявляться.

Двадцать лет назад богатые летали на частных самолетах, но жили в тех же городах, что и все остальные. Сегодня между элитами и остальными пролегла не классовая, а физическая граница. Новые поселения элит размещаются вдали от городов: на островах, в горах, в пустынях. Наш корреспондент изучил, как устроены автономные поселения сверхбогатых.

Рене, 47 лет, инженер-энергетик, работает в анклаве "Альфа" по срочному контракту. Мы встречаемся в Лас-Вегасе. Рене приезжает на машине с опознавательными знаками корпорации Nexus, у него зеленый социальный статус. Живет он не внутри анклава, а в отдельном поселке для контрактников.

— Сколько платят? — спрашиваю я.

— Хватает, чтобы кормить семью, оплачивать медицинскую страховку и университет для дочери. Снаружи таких денег нет. А внутри деньги совсем другие, я видел их столовую, там настоящие фрукты, натуральное мясо, я такого не ел лет, наверное, пять. У них там своя валюта, так называемые баллы, не те токены, которым платят нам, другие.

Я разговариваю с бывшей сотрудницей администрации одного из альпийских анклавов, она согласилась на интервью на условиях анонимности.

— Вы не представляете, какая там атмосфера, — говорит она. — Снаружи думают, что это рай. Там действительно всё есть: еда, энергия, медицина. Но люди внутри сходят с ума от скуки и страха.

— Страха чего?

— Каждый боится потерять деньги и тогда его исключат. И все вместе боятся того, что снаружи, очень боятся.

Она рассказывает о детях, выросших внутри анклава. Они никогда не видели городов, для них внешний мир — абстрактная угроза, о которой говорят с экранов.

— Я пыталась объяснить подростку, что за стеной есть Париж, есть море, есть люди. Он спросил: "А зачем мне туда? Там опасно и грязно". Для него внешний мир как для нас в двадцатом веке был Чернобыль — зона отчуждения, куда ездят только сталкеры.

Психологи, работающие с элитами, фиксируют феномен, который уже назвали "синдромом ковчега" — утрата эмпатии к внешнему миру в сочетании с паранойей и клаустрофобией внутри.

Что дальше? Вероятно, дальнейшее расхождение траекторий. Анклавы будут углублять автономию, пока не столкнутся с неразрешимыми внутренними противоречиями или внешней угрозой, которую не смогут просчитать алгоритмы. Возврата к миру, где богатые и бедные дышали одним воздухом, скорее всего, больше не будет. Социальный разлом прошел слишком глубоко, вопрос теперь не в том, сможем ли мы его залатать, а в том, что вырастет по его разные стороны.

Когда мы слышим слово "кризис", память услужливо подкидывает картинки из учебников истории: очереди за хлебом в Чикаго, безработные шахтеры в Руре, пыльные бури в Оклахоме. Великая депрессия стала архетипом катастрофы, и сейчас, оглядываясь на уходящий 2042 год, многие ищут знакомые черты. Но чем глубже мы вглядываемся, тем яснее становится, что аналогия с 1930-ми работает лишь на поверхностном уровне — тогда тоже было трудно, но природа нынешнего кризиса совершенно иная. Если Великая депрессия была сжатием пружины, которая затем выстрелила послевоенным бумом, то сегодняшняя ситуация больше похожа на то, что пружина сломалась навсегда.

Главная утрата последних лет — вера в то, что кризис пройдет. В 1932 безработный литейщик или строитель был уверен, что завод или стройка в конце концов заработает. Ждать приходилось долго, но профессия оставалась востребованной. Сегодня же проблема не в отсутствии спроса, а в отсутствии потребности в работнике. Медицинские алгоритмы справляются с лечением пациентов лучше среднего терапевта, а генеративные модели пишут не только газетные статьи и программный код, но и бизнес-планы. Конечно, полной замены не произошло, в элитных клиниках до сих пор прием ведут люди, в школах для богатых сохранилось живое общение с учителем, но таких мест немного. Юристы, бухгалтеры, дизайнеры превратились во фрилансеров, конкурирующих с нейросетями, работающими практически бесплатно. Уровень безработицы в Европе колеблется в районе 30-40%, но сама категория "безработный" устарела, новой нормой становятся случайные заработки либо жизнь за счет государственных субсидий. И в отличие от 1930-х человек не ждет, что завод снова откроется, вместо завода теперь полностью автоматическое производство, обслуживаемое искусственными интеллектами. Парадоксально, но постоянную работу проще всего получить наименее квалифицированным работникам: дворникам, грузчикам, уборщикам, курьерам.

Великую депрессию усугубила засуха на Среднем Западе США, так называемый Пыльный котел, но то было локальное явление, с ним довольно быстро справились. Сегодня же глобальное потепление на 1.9 градуса сделало урожаи непредсказуемыми по всему миру. Цепочки поставок продовольствия рвутся не потому, что что-то неправильно организовано, а потому, что производить еду стало физически трудно. А когда базового продукта не хватает, никакие деньги не могут восстановить баланс, только нормирование, и страны одна за другой вводят продуктовые карточки.

Еще одно заметное различие с 1930-ми — состояние институтов власти. Тогда государства вышли из кризиса усилившимся, Рузвельт, Гитлер и Сталин расширили полномочия федеральных правительств, разными способами и с разными целями, но в любом случае государство брало на себя ответственность, строило дороги и плотины, нанимало безработных. Но нынешний кризис застал государства Европы и Америки в фазе функционального истощения. Накопленные долги, упадок финансовых систем, паралич федеральных институтов, утрата доверия к центральной власти сделали государственное стимулирование экономики практически невозможным. Социальные выплаты сохраняются, но в урезанном виде и все чаще в натуральной форме. Государство не исчезло, но перестало быть спасителем, стало всего лишь менеджером по сокращению издержек. Оно больше не вселяет надежду, оно лишь удерживает систему от окончательного коллапса.