Графиня Справедливая

* * *

Мария-Антуанетта не была дурой.

Взбалмошная, легкомысленная, капризная, не слишком развитая эмоционально — это все было. Ну, не умела она сопереживать и сострадать! Кого не били, у того и не болит!

И осознавать, как ее поступки выглядят в глазах других людей — тоже.

Ей деревенька, а крестьянам хуже пощечины. Она играется в шелках, а им детей кормить нечем!*

*— про потемкинские деревни пишут. Про Версальскую — не? Как коронованная мадам решила в деревенскую жизнь поиграть. Крестьян, вообще, понять можно. Прим. авт.

Но глупой она не была. Ум у нее был, и решительности хватало, главное, не забыть, что решила. Да куда уж тут забудешь, если любимый сын, первенец, кровиночка...

Луи-Гийому королева верила.

Успела убедиться.

Ле Моннье уже два года, даже чуть больше, был личным лекарем их величеств, и небезосновательно.

Королева проснулась, когда уже наступил полдень, и лежала в кровати. Смотрела в потолок.

В комнату просунулась фрейлина, Мария-Антуанетта швырнула в нее подушкой, и та исчезла. Вот сейчас королеве ни с кем не хотелось разговаривать.

У нее включился и заработал на полную материнский инстинкт.

У нее остается двое детей. И если то, что сказала странная женщина, правда, то...

Да. Все плохо.

О дочери можно не волноваться, гадалка сказала, что та останется в живых. А вот сына убьют. Наверняка, мальчика в живых не оставят... у него же будут все права на трон. Да-да, и историю Мария-Антуанетта тоже отлично знала. Просто Карлу Второму повезло, что его не было в Англии. Кромвель и его бы не помиловал, и возраст не остановил бы.

Что может сделать Мария-Антуанетта?

Плохо то, что она не знает, КОГДА надо делать. Да, гадалка предсказала, что все будет плохо. Но — когда?

В этом году?

В следующем?

Лучшим вариантом было бы незадолго до событий отправить сына в Австрию, к примеру. Там до него еще поди, доберись! Но...

Его же там не продержишь пять лет! И года-то не продержишь! И муж не согласится!

Мария-Антуанетта едва не зарычала от досады. Вылезла из кровати, подошла к комоду с завитушками и позолотой, и решительно открыла нижний ящик. Там, в груде всякого мелкого хлама, от которого и королевы страдают, лежал — ОН. Тяжелый золотой браслет в форме кобры с алыми глазами. Мария-Антуанетта забралась в кровать, приложила его ко лбу.

Холод металла успокаивал.

Вспоминаем, вспоминаем...

Бастилия рухнет. Ну, допустим. И потом их убьют.

Страшно...

Вопрос в другом. Сразу их убьют — или нет?

И... она говорила — народ ликует.

За что?! Боже, за что!? Она же ничего такого не делала, ее совесть чиста... нет, сейчас не надо об этом! Сейчас надо о том, как спасти детей!

Итак, если такой момент наступит, им надо будет бежать. Чем скорее, тем лучше.

Мария-Антуанетта перебирала в уме, к кому она может обратиться? С кем может посоветоваться?

И наконец махнула рукой, приказала позвать к себе принцессу де Ламбаль.

* * *

Мария не заставила себя ждать, вошла, поклонилась, королева махнула ей рукой.

— Прекрати. Сядь. Не туда, рядом со мной, на кровать.

Королевская спальня — большая. Но при желании подслушать можно везде. Впрочем, если сидеть рядом на кровати, а лучше влезть под одеяло, и накрыться им с головой, и задернуть балдахин, и шептаться — будет намного лучше. А что и кто подумает... не их это дело — о королеве думать!

— Ты знаешь про моего сына.

Не спрашивала, утверждала.

Мария-Тереза кивнула.

— Знаю. Все уже знают. Король приказал вас не беспокоить, дорогая мадам.

— Помнишь эту вещицу?

Браслет Мария-Тереза еще как помнила.

— Гадалка...

— Я не говорила тебе, что она мне предсказала, я говорила об этом только с мужем.

— Да, моя королева.

— Слушай.

Память у Марии-Антуанетты была не идеальной, но пересказала она все достаточно четко.

Мария-Тереза задумалась.

— Единственное, что мне приходит на ум — бунт? Как Кромвель?

— Ты помнишь, чем это кончилось для Карла?

— Да.

— Со мной могут хоть что сделать, но детей я обязана спасти. Хотя бы сына...

— Дочь?

— Гадалка сказала, что мою дочь не тронут. Но если получится, то и ее, да... мало ли что? Доверять ребенка озверевшей черни? Никогда!

Принцесса задумалась.

— Нам... нам нужен верный человек. Дорогая мадам, если вы мне доверяете...

— Если я с тобой разговариваю об ЭТОМ?

— Вы позволите говорить прямо?

— Да.

— Дорогая мадам, после разговора с гадалкой... вы же знаете, что она мне предсказала. Если я не выйду замуж, не уеду... я — не уеду. Но тогда на меня, именно на меня — полагаться нельзя.

— Почему?

— Меня убьют, дорогая мадам. Нам нужен кто-то еще, чтобы остался в живых, чтобы смог увезти детей... и да простит меня ваше величество, но королю об этом знать нельзя. Просто — нельзя. Он...

Мария-Антуанетта сверкнула глазами. Жаль — под одеялом видно не было.

— Говори, наконец! Клянусь — не обижусь, не скажу ни слова!

— Он слишком добрый и мягкий. И легко поддается влиянию. Вспомните, как легко им вертит Луи-Филипп! Он может опять засомневаться, когда надо будет бежать...

Мария-Антуанетта задумалась.

— Ты права, Мария. Ты полностью права. Но — кто?

— Нет, не так, дорогая мадам. Давайте для начала подумаем о другом. Куда бежать с детьми, а потом уже — кто?

— В Австрию, конечно. А кто... Ферзен.

— Хммм... почему бы и нет, дорогая мадам? Он вас любит...

Мария-Антуанетта пожала плечами.

Вот уж это и для нее новостью не было. У нее даже и было кое-что с симпатичным мужчиной. Ну и что? Мало ли, кто ее любит? Если говорить о той любви, которая зажигает сердце, о любви, ради которой сворачивают скалы — ее Мария-Антуанетта еще не испытывала. Она позволяла себя любить, отвечала на чувства других, а вот сама загореться не могла. То ли не дано, то ли не те огни — кто знает?

— Не уверена...

— Он неглуп, он не боится крови, он был на войне, он любит вас, он может увезти детей равно и к вам, и в Швецию... он — надежный, ваше величество.

Есть такое. Мария-Тереза к мужчинам приглядывалась, особенно к иностранцам. Кому ж умирать захочется? И к графу тоже — было. Но граф и правда любил королеву. *

*— почитайте про переписку графа с королевой. И про самого графа. Почему-то мне кажется, что он королеву любил — до самой ЕГО смерти. Прим. авт.

— Самое главное — на него сразу не подумают.

А вот это было верно. И Мария-Антуанетта согласно кивнула.

— Что ж. И еще — его уже признали моим любовником. Луи не встревожится, никто не удивится.

— И это важно, дорогая мадам.

Решение было принято.

* * *

— Андрей, и тебе не жалко?

По просьбе Андрея, на Ивана переписали вполне себе приличное имение, плюс Андрей выделил ему крупную сумму. Да что там!

Пятьдесят тысяч рублей!

На это Ваня много чего купить может!

Единственная оговорка — Андрей указал, чтобы было потрачено только на покупку. Земель, домов, крестьян... короче — не прогулять и не проиграть.

Иван и не собирался, но все равно.

Он же не дурак, дураки в генералы не выходят! Он видел, нет в действиях Андрея ничего такого... он не давит, не настаивает, он пусть неуклюже, но пытается позаботиться! И... что-то странное зарождалось у Ивана.

Сейчас он свободен!

Понимаете — свободен!

Может уйти со службы и заняться сельским хозяйством, как ему хотелось!

Может жениться на той, которая ему понравится,

Может... да что угодно может!

Брат ему просто так — берет и дарит целый мир. И... сестра?

Андрей о Варе так рассказывает — у него глаза горят! Но это ж Варька, дура блудливая.

Или нет?

Или — как?!

Иван ничего не понимал. Словно сложил он себе картину мира, как витраж из цветного стекла, и тут через него что-то громадное проносится, и сидит он на полу, в окружении цветных стекол, и вот это самое, оно, к примеру, летающая корова. И к чему все приткнуть, и как в этом жить?

Непонятно!

— Андрей, а ты сейчас... чем займешься?

— По делам уеду.

Не то, чтобы Андрей не доверял брату, но... но кто знает?

— Не расскажешь?

— Прости, Ваня, это не моя тайна.

Иван состроил сложную гримасу. С одной стороны — интересно. С другой... и так много получил. Хочется, конечно, еще больше, но как-то так, чтобы без риска.

— Варю увидишь?

— Да.

— Поклон ей от меня передавай. Не знаю уж, что она с мужем решит, авось, и сложится что-то у них?

— Варя сказала, что сейчас не ко времени. Война закончится, думаю, встретятся, да сами и разберутся. Чай, люди взрослые.

— Все же... Варя...

Андрей махнул рукой, отметая все сомнения брата.

— Я в это не полезу, и ты не лезь, а то с двух сторон и достанется.

Иван и спорить не стал.

— Надеюсь, когда ты вернешься, мы с тобой посидим, выпьем, поговорим...

— Исключительно за чашкой компота. Или сбитня. Или чего-то подобного, — уточнил Андрей.

— Ради такого случая — прикажу повару. Хотя как можно отказываться от вина?

— Можно. Если рядом дети — им нельзя подавать дурной пример. А я как выпью... сам знаешь.

— Дети... да. Как там Варькин сын?

— Жив и здоров.

— Она так и не созналась, кто отец?

— Отец — Александр. И не советую говорить иного.

— Но он сам...

— Ваня. Не лезь.

Иван внял — и махнул рукой. Подумаешь, сестра! Да и шут с ней!

Расставались братья почти дружески. Да что — почти? Они так с детства не дружили.

Ивану, конечно, жутко любопытно было, но... ему еще на службу вернуться, а там можно потихоньку и невесту приглядеть, и поместье, и в отставку попроситься... столько дел впереди!

Руки чесались! Ах, как же интересно!

Ничего!

Год — он подождет.

* * *

Судьба, толкнувшая под картечь Наполеона отряд турецких янычар, решила и впредь не оставлять его своим вниманием.

Хочешь расти в чинах и званиях?

Расти! Не стесняйся!

Вот тебе генерал Дерфельден, а вот тебе и речка Серет.

И Якуб-ага, которого — ага! Надо разбить!

Боевые действия начались рано, еще снег стоял, и Наполеон добрым словом вспоминал своих друзей, которые не только снабдили его всем необходимым, но и еще позаботились прислать теплые вещи. Корсиканцу было холодно в этой огромной стране. А еще место такое... зима сырая, влажная, а в такую погоду холод вдвойне пробирает.

Андрэ Прозоровский, получив его письмо, еще в том году, не поленился, и у Наполеона были и местный теплый балахон под названием 'ту-луп', теплый и уютный, и странные валяные из войлока сапоги 'ва-лен-ки', в которых ногам было тепло и уютно, и это уж не говоря о множестве вязаных из теплой серой шерсти вещей. Пух, конечно, раздражал, но Наполеон быстро оценил удобство и тепло, и привык пододевать и вязаную фуфайку, и такие же вязаные кальсоны... холодно же! Это не Франция!

С другой стороны, стояние на зимних квартирах Наполеон использовал с пользой для себя.

Конечно, никто не доверил бы молодому капитану артиллерийскую батарею, но у Наполеона был свой интерес.

Он не знал, получится или нет, но... зима же!

Чем занимаются на зимних квартирах? Так-то кто чем, а вот юный капитан решил за свой счет попробовать сделать новый снаряд. Деньги были, желание было, а кузнец и сам увлекся.

Взяли они маленькую трехфунтовую пушечку, откатили подальше, туда, где никого и ничего не могли задеть, Наполеон лично к генералу пошел.

Дерфельден махнул рукой, да и разрешил! Чем бы человек не тешился... все ж лучше, чем пьянки, карты или бабы! Ясно, что ничего гениального он не изобретет, но — пусть!

А дело-то двигалось.

Сначала была проблема, подобрать нужный заряд пороха, и трубку вышибало не сразу, и разлет получался не очень...

К весне лично Наполеон был доволен.

Поди, выпали таким! Света враги не взвидят!

Показать генералу?

Э, нет!

Капитану было интереснее предъявить результат, а не процесс. Вот, посмотрим, как себя в бою покажет, а там уж и говорить будет о чем!

Разве нет?

Генерал-майор Федор Федорович Берхман, командующий полевой артиллерией, старания капитана видел. Да и так Бонапарта одобрял. Где глаза закроет на шум и взрывы, где в другую сторону посмотрит, не о пьянках же речь! О деле!

Наполеон — военный хороший, подтянутый, ловкий, с орудиями возится, в морду нижним чинам просто так не тычет, чего-то добивается, проверяет и пушки, и лафеты... ну и пусть возится! На войне, поди, за леность кровью платят, просто не все это понимают. Так зима и прошла, за интересным делом и опытами. А весной и пора проверки наступила.

Началось еще в марте, зашевелились турки, но австрийцы по-прежнему воевать не торопились.

Им бы так сделать, чтобы русские воевали и кровью платили, а победы и земли австрийцам достались!

Турки тем временем атаковали передовые войска подполковника Требинского, которые стояли между Прутом и Серетом, вплоть до Бырлада. Якуб-ага собрал войска до двадцати тысяч и двинул вперед.

Требинский вынужден был отступить, и турки разграбили монастырь Адама, порубили монахов, осквернили древние стены. Румянцев, узнав об этом, отдал приказание Дерфельдену, и тот решил выделить отряд для помощи Требинскому.

Гренадерский полк, пехота, казаки, егеря... тут-то и упал ему в ноги Наполеон Бонапарт, умоляя отпустить бить турка. Сначала Берхману, ну а тому что надо?

Рвется человек?

Так чего ж его держать? Умелый артиллерист, поди, лишним не будет?

Есть тут пять шестифунтовых пушек, вот, их возьми, да и двигайтесь за отрядом, поди, не опоздаете!

Наполеон, недолго думая, поклонился, и отправился выполнять приказ.

Генерал-майор, князь Шаховский, на пушки покосился, но спорить не стал, кивнул — мол, поспевай, ждать не будем. Так и пошли, к Радешти.

Тем временем, Якуб-ага, не теряя времени, двинул в наступление полки до шести тысяч человек, и успел захватить Требинского в плен, а вот князь Шаховский двинулся через лес к Радештинскому ущелью.

* * *

Наполеон как ни ругался, но... попросту отстал.

Шестифунтовая пушка с лафетом весит порядка семисот-восьмисот килограмм, и перевозить ее надо шестеркой лошадей. А лошади...

Подкова пропала — лошадь захромала. Понятно, перековать надо, вот и задержались чуток.

И когда князь со своим отрядом уже вступил в радештинское ущелье, Наполеон даже и не подошел к нему. Не успел.

Турки, тем временем, заняли позиции повыше, и принялись беспрепятственно обстреливать отряд Шаховского. Мало того, остальные силы его еще и ждали.

Около пяти тысяч.

А у князя-то поменьше. Да и сам князь великим полководцем не был, увы. Первыми из ущелья вышли егеря, и принялись сгонять турок с высот. Получилось, конечно, турки отошли, но их огонь уже успел навредить и проредить ряды.

Князь Шаховский, выйдя из ущелья, приказал разослать разъезды.

И надо ж было такому случиться, что один из разъездов угодил в руки к туркам!

Ибрахим-паша приказал допросить захваченных, и узнал, что русских — немного.