Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

Крах тоже улыбнулся. Как умел.

 

Перед рассветом остановились.

Для того чтобы переждать день мне нужна была могила, копкой которой я и занялся.

Другие варианты пока отсутствовали.

Вновь обратил внимание на повязку, что была на руке полукровки.

Судя по тому, что она успела потемнеть от крови, и запаху — рана отказывалась заживать.

Снял камзол.

— Пока я сплю — найди цирюльника или знахаря. В качестве оплаты можешь отдать это. — протянул я ей камзол.

— Думаю, если в качестве оплаты я предложу камзол с двумя пулевыми отверстиями, к тем неприятностям, что у нас уж есть, добавятся новые.

— Мои карманы пусты, поэтому ничего иного для оплаты услуг лекаря предложить не могу, поэтому с неприятностями я разберусь, когда они будут.

Полукровка тут же здоровой рукой подбросила и поймала кошель, что ранее я бросил ей. Монеты там звонко звякнули:

— А нужно сперва думать, а потом уже бросаться кошельками.

— Монеты — метал. Метал ничего не стоит. Камзол с плеча идальго — жест. Нужно понимать разницу.

Полукровка разницу понимать отказалась и стала хохотать.

Так и лёг в могилу да сам себя и начал закапываться под её хохот.

Верхнюю половину тела без помощи было не прикрыть, поэтому обратился к всё ещё хохочущей девушке. Она отказывать не стала.

— Дон Раймундо, а что это у вас на лице? — спросила полукровка, когда оказалась над могилой, в которой я лежал.

Я хотел уточнить, что она имела ввиду, но ответ на вопрос нашёлся сам — полукровка сбросила землю мне на лицо. Потом ещё и ещё.

Меня в который раз хоронили.

И это было совсем не так, как мне мнилось когда-то.

Не было ни товарищей, говорящих речи о том, какой честью было быть моим другом, ни плачущих девушек.

Была только эта loca.

Но даже её было достаточно.

Она хотя бы верила, что я ей нужен.

 

Спалось мне сносно, но пробуждение сплошная морока: вырываться из могилы, отряхивать комья земли. Было в этом что-то неправильное, что-то, что я всё ещё не принял.

— Дон Раймундо, разделите со мной ужин? — полукровка с непередаваемо-широкой улыбкой, невозможной для человека, помахала мне рукой.

— Благодарю, не голоден.

— И всё же поесть вам не мешало бы...

— Не голоден.

— ... и помыться тоже не помешало бы. — совершенно проигнорировав мои слова закончила она.

Это был удар.

Грубый, мощный, сломивший любую из защит, которую я мог бы попробовать выставить.

Девушка, указывающая, что тебе не помещало бы помыться.

Будь рядом свидетель — мне бы пришлось его тут же вызвать на дуэль за одно лишь то, что он оказался свидетелем такого позора.

— Река — там. — она указала себе куда-то за спину. — Как помоетесь — приходите, поедим, а после — продолжим путь.

Пошёл мыться.

Разделся.

Оставил одежду на берегу.

Вошёл в воду.

Наверное, она была холодная.

Наверное, ведь боль, холод, усталость в моём нынешнем состоянии ощущались не так, как это было раньше, скорее это были почти забытые воспоминания о былых чувствах.

Неожиданным преимуществом оказалось отсутствие растительности на лице. Прошёл уже который день с того момента, как я выбрался из склепа, а щёки, подбородок — гладкие. Это довольно забавное открытие подняло мне настроение, и я даже почти перестал думать о том, что полукровка в очередной раз мне нагрубила, а я так и не нашёлся, что ей ответить.

Почти перестал.

Почти.

На берегу я обнаружил, что одежда, оставленная мной, отсутствует, а вместо неё лежит новый комплект одежды.

Только перевязь со шпагой и оставила, да сапоги.

Эта loca забрала мою одежды и думает теперь, что я одену это?.. я поднял рубаху... ну рубаха, предположим, выглядит добротно, покрой странноват, но чистая и без дырок на груди... но остальное... простые широкие штаны из шерсти, впрочем, тоже оказались на так уж и плохи, как мне это показалось, коротковаты немного. Камзол без украшений, не притален, но чистый и без дыр.

И шляпа, фетровая с полями.

Пожалуй, за шляпу можно и простить этой loca её наглость.

Шляпа, как я мог забыть о шляпе?

Без пера, без украшений, но это шляпа.

Она села как влитая — слегка набок, как носил отец, когда хотел показать, что ему всё равно на мнение окружающий. Поправил. Потом снова сдвинул. И оставил так.

Не только за шляпу, но и за то, что я вновь шеей ощущаю прикосновение к накрахмаленному воротнику.

Надо же удар пули не почувствовал, а это чувствую.

Плащ?

Чуть коротковат, но не важно.

Когда я вернулся к костру, полукровка окинула меня взглядом, и судя по улыбке сочла увиденное достойным.

— Поедите и в путь. — сообщила она мне.

Прежде чем есть, я не мог не выразить свою благодарность за одеяние, но оказался прерван полукровкой в самом начал:

— Не выдумывайте лишнего: я просто хочу, чтобы рядом со мной был caballero, а не pobre diablo.

Loca!

Почему мне не встретился никто похожий на неё?

Взял бы в жёны и умер бы как мужчина, потому как стоило бы это безумной в приличной компании открыть рот, как тут же мне была бы брошена дюжина вызовов на дуэль.

Надеюсь, полукровка всё же где-то купила одежду для меня, а не украла.

Всё-таки она гоблин наполовину.

 

В этот раз я слушал то, что говорила мне спутница.

Не мог не слушать: хотя бы из чувства благодарности.

Династия Рибера-дель-Дуэро-и-Трастамара, представителем которой был Густаво II, именуемый сейчас Густаво II Толстый, пожаловавший нашей семье титул "Señor de la Única Torre" осталась в прошлом. Теперь в Регендорфе правили Габсбурны, те самые Габсбурны из Богеми.

Маги и магия уходили в прошлое, уступая место пороху: дело тут было не только в том, что всё реже рождались люди способные к магии, и в том, что сама магия стала куда слабее, лишь кровавые ритуалы могли вернуть ей былую мощь, а в том, что пистоль стрелял как в руке профессионального стрелка, так и простолюдина, вчера взявшего его в руки.

Мага растить два десятилетия. Чтобы убить мага — достаточно пистоля. Рука не важна.

Простая арифметика.

Два десятилетия против одной пули.

Пули выиграли этот спор.

Идальго же оказались умнее: со слов полукровки теперь даже дуэли часто устраивались на пистолях.

Не верить ей причин не было: наш брат всегда любил искать новые способы сократить собственное поголовье. Если везло — можно было пойти на войну, если нет — можно было организовать дуэль.

Было удивительно, но все эти новости я воспринимал так, будто бы мне рассказывали о чём-то о чём я знал когда-то, знал и почти забыл, а вот теперь мне напомнили.

Причина того, верно, крылась в том, что меня больше беспокоило произошедшее с семьёй.

Нет, не так... я уже знал, что произошло с моей семьёй: мне нужно было увидеть фамильную усыпальницу. Увидеть сбитые гербы, стёртую фамилию.

Мне нужно увидеть, а после... после я пойду с этой loca, куда она скажет, хоть страну спасать, хоть с ветряными мельницами сражаться...

 

Чтобы переждать день, я собрался уже копать себе очередную могилу, но полукровка меня остановила, показав на полог, что был пристёгнут к её лошади.

Он, видимо, был куплен вместе с моей одеждой. Я просто не обратил на него внимание раньше.

— Мне слишком дорого обошёлся твой наряд, чтобы я могла позволить тебе его землёй марать. — пояснила она.

Я бы мог сказать, что в грязи идальго не теряет чести, а в шёлке — не обретает. Но посмотрел на новый камзол — чистый, тёмно-зелёный, без единой дыры. Посмотрел и промолчал.

Идальго может себе позволить иногда и промолчать.

"Рука, что с рукой, удалось ли найти цирюльника?" — вдруг вспомнив о том, что меня недавно беспокоила рана спутницы, хотел спросить я, но полог уже отделил меня от внешнего мира.

Я слышал, как она возится с лошадью, как сминается трава.

Тише.

Тише.

Почти неслышно.

Сплю.

 

Они вновь пришли.

Нет, не кошмары.

Грехи прошлого.

Они сели рядом, во тьме.

Они молчали.

Все, кроме одного.

— Как же низко ты пал... одежда с чужого плеча... одежда, подаренная мерзким гоблином...

— Замолчи!

— Она кормила тебя, как своего пса. Ты не идальго — ты пёс, что ест с руки твари, недостойной даже пыли под твоими ногами.

— Замолчи!

— Что осталось от твоей гордости, от твоей чести?

— Замолчи! — я хватаюсь за шпагу, рубя тьму вокруг, но трещит не тьма, а полог, из которого я вместе со своим конём вырываюсь.

Крах ржёт и в том ржании вой сотни волчих глоток.

 

С трудом удерживаю коня, готового рвануть в ночь в поисках добычи, чтобы вкус чужой крови, чужого поражения смыл услышанное только что:

— Кр-р-р-рах! Спокойно!

Конь не доволен.

Он позволяет пламени вырываться из его пасти.

— Кр-р-р-рах! Ты заставил меня дважды повторять приказ. Третьего раза не будет.

И даже после этого он успокаивается не сразу, показывая, что не в моей угрозе дело.

Дело в другом.

В чём — это я понял позже Краха.

Рядом нет ни моей спутницы, ни её пугливой лошадки.

Так не должно быть.

Не я, Крах, чует след.

Он вёл прочь.

Костерок.

У него люди.

Трое.

И четыре лошади.

Четвёртая — Руфо.

Трое.

Первый — пожилой, с сединой в бороде. Видно — бывший солдат.

Второй — молодой, с пистолем, который не выпускает из рук.

Третий — толстый, в хорошем камзоле, тоже держится за пистоль, будто он может его спасти.

Второй и третий — боятся.

Первый — солдат.

— О, явился... герой...

"Герой" седобородый скорее сплюнул, чем сказал.

— Где она? — я говорю тихо, спокойно.

Крах подо мной рычит, опускаясь, готовясь к прыжку.

Я натягивая узду. Рано. Я ещё не получил ответ.

— Где надо. — первый переводит взгляд на костёр, подбрасывает туда ветку. — Если хорошо попросишь — может и скажу.

— Флин, да, скажи ему! — второй подскочил к первому, но тут же получил пощёчину от него.

— Zopenco! — ругнулся первый и тяжело вздохнул. — С какими же болванами приходится рабо...

Крах сорвался с места.

Выпрыгнув из седла, я пришпилил второго к земле. Он умер, думая о только что полученной пощёчине, так и не заметив, что его убило.

Третий успел вскинуть пистоль — оружие, как и рука, скрылось в пасти Краха. Вторым укусом своих чудовищный челюстей конь прервал страдания человека, только что лишившегося руки.

— Мне б с дюжину таких коней — тогда б я посмотрел, кто под Маспалом победу праздновал. — вздохнул первый и подбросил ещё одну ветку в костёр. — И я всё ещё не слышал, как ты меня просишь.

Вот это слова.

Вот это лицо. Я впервые обратил внимание на его лицо, — впалое, сожженное походами.

— Лучше ответь мне: что такой как ты делает с подлецами, не брезгающими похищениями девушек?

Смех, больше похожий на карканье:

— Карточный долг — долг чести.

Я рассмеялся вместе с ним.

Крах притих, перестав жевать третьего.

— Нет унижения в том, чтобы обратиться с просьбой к человеку, для которого слово "честь" — не простой звук. — снял я шляпу и склонился в вежливом поклоне. — Прошу сообщить: где искать мою спутницу.

— Тут совсем близко. Усадьба Кана, что к северу от Эстода. Мимо не проедешь — там на дороге мраморные колонны стоят.

Усадьба Кана.

Я знал это место и в уточнениях не нуждался.

Кана — торгаши, купившие дворянство за двести тысяч золотом. Их предки торговали вонючим сыром, пока мои предки проливали кровь в бесчисленных боях.

— Благодарю. — шляпа вновь заняла своё место на голове.

Отёр шпагу о тело второго и вернул в ножны.

— Крах! — одернул я коня, который закончив с третьим собирался приступить к поеданию трупа второго. — На это нет времени.

Вскочил в седло.

— Как звать-то тебя, герой?

— Я — дон Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

— Я запомню.

— А тебя, солдат?

— Флин из Тигии.

— Я запомню.

 

Не такой я помнил усадьбу Кана.

Там, где был сад, где цвели апельсиновые деревья — теперь деревьев не было. Поставили мрамор. Мёртвое вместо живого.

Видно хорошо у торговцев дела шли.

Разрослась усадьба, набухла, как клещ, — того и гляди лопнет.

Свет в окнах второго этажа сказал, где мне стоит искать хозяев.

Наёмник, не убравшийся с пути, был растоптан Крахом.

Второго я заколол.

Что-то зло прогрохотали пистоли, но их голоса слились со звоном стекла, толстого, дорогого, — я на коне влетел в окно второго этажа.

Крах приземлился на дубовый стол, разнеся его в щепки.

Жирный бурдюк, что сидел за столом, взвизгнул — не испуганно, а обиженно: на него летело его же жаркое, его же вино, его же жирная жизнь, которая вдруг стала жидкостью и грязью.

Послышался скулёж и из-под остатков стола, поджав хвосты, выскочили псы.

Охранники, что были тут же направили в мою сторону свои пистоли.

Бурдюк открыл свой рот. Наверное, собирался что-то сказать своим измазанном в жиру ртом. Цыплёнок в руке. Он ел его как животное, забыв о достойном виде и приборах. Жир течёт по пальцам на манжеты кружевных рукавов.

— A él! — командую я его псам.

Алано не могут противостоять моей воли и бросаются на того, кто совсем недавно был их хозяином, кто кормил их.

Ха!

Он и сейчас их кормит. Псы будут довольны — много мягкого жирного мяса.

Вновь этот отвратительный звук.

Выстрелы.

Какие-то даже попадают, но простых пуль недостаточно, чтобы остановить меня.

И запах.

Запах серы.

Иду в угол, где на цепи сидит полукровка.

Крах справится с остальным.

Хруст. Конь уже кого-то достал. Кого — не важно. Важно, что крик оборвался быстро.

— Долго же вы, дон Раймундо. Я уже начала привыкать к цепи. Звенит красиво.

В подтверждение своих слов эта безумная и правда стала звенеть своей цепью.

— Loquita, девушкам больше к лицу цветы, а не мёртвые железо и камни.

— Да вы в душе романтик. Но знаете, дон Раймундо, подобные слова лучше говорить девушкам в более подходящей обстановке.

— Жизнь слишком непредсказуемая штука, чтобы идальго ждал подходящего момента. — отмахнулся я, прикидывая как избавить её от цепи, что держалась ногу.

— Ладно, скажу иначе: прекращайте убивать уже людей, дон Раймундо.

Топнул ногой.

Один раз.

Хруст и рычанье прекратились.

Крики убегающих остались.

— Ключ. — скомандовал я псам.

Пёс метнулся к телу бурдюка, вырвал ключ вместе с куском жирной рубахи.

Крах, чей пир был прерван, подошёл и недовольно стал порыкивать на псов.

— Нельзя. — сказал я ему и, отдав мой спутнице ключ, вся кровь с которого впиталась в мою кожу, повернулся к пятёрке алано.

Хорошие псы.

Нельзя их оставлять здесь.

Шпага разрезала ладонь.

Глубоко.

Опускаю ладонь на голову каждого из псов:

— Нарекаю вас, В-о-ой!

И ответом мне — вой.