Город

— Да, милорд?

— У вас хватит сил на... — Хаген закашлялся; дыра в боку, не замеченная его спасителем тогда, у гостиницы, заходила ходуном. — Хватит сил на огненные дожди?

Не верящий своим ушам, Альбрехт отшатнулся от генерала.

— Что?! Мы не...

— Город пал, — напомнил он, не пропуская стон сквозь сжатые зубы. — Город потерян. Так будет... лучше.

— Город! — зашедшийся криком паладин могучим ударом наотмашь повалил Хагена на лопатки. — Город, город, город! Ты твердил про город все это время! За честь города, на пользу города, во имя города! Мы клялись защищать не город, Хаген! — он собирался пнуть скрючившегося на брусчатке главнокомандующего, но в последний момент лишь яростно топнул ногой. — Мы должны были защищать людей! Не город, люди — вот кому служат паладины! Вот кому служило твое погибшее воинство! Вот кому служу я! Маги! Вы не...

С воздетых к небесам десниц вспорхнули пламенные сгустки.

Злополучный город встречал второй за сегодня природопротивный дождь — но на этот раз не стальной, а огненный.

Альбрехт, будто зачарованный, смотрел на то, как занимаются деревянные, залатанные соломой крыши, как, вереща, несутся к заветной воде Портового квартала, орки и люди — единой кучей. Пред огнем был равен орк и человек, и пред ним все были союзниками.

Так паладин простоял минуту. А после, несколькими экономными движениями стряхнув свое латное облачение, бросился навстречу басисто гудящему пожару.

* * *

— И это что, все? — фыркнул парвеню.

Менестрель виновато развел руками.

— Увы. Как всем известно, Хоринис выгорел дотла, а Хаген сумел выбраться оттуда стараниями магов Монастыря. А потом сгинул невесть куда. Говорят, скитается по свету, ища шанс искупить вину. А наш добрый король, Робар Третий, недавно отстроил город заново. Болтают, что питает он к нему какие-то особо теплые чувства, — бард вознаградил себя кружкой пива и от души рыгнул.

Каждый обдумывал удивительное повествование, когда воздух опять разорвал насмешливый голос аристократа:

— А что, драки оскорбленных фанатиков с придурковатыми песенниками не будет, а? — поэт никак не отреагировал на подначку, зато Бранк, гневно хватанув кулаком по оскорбленно затрещавшему в ответ столу, оскалился во все свои двадцать два зуба:

— А ты подойди сюда-а-а-а — будет тебе драка!

И провокатор... внезапно стушевался.

— Я рад бы, да боюсь руки об такую свинью изгваздать, — огрызнулся он, медленно отступая к двери. Эй, парень! — окликнул он Орлана. — Я не собираюсь оставаться здесь боле ни минуты! Седлай моего коня и...

Вихрем метнувшийся из своего сумрачного угла молчаливый странник в два прыжка оказался рядом с оробевшим эскапистом; капюшон отбросило, пальцы его рванули из ножен баселард.

Но он опоздал — в брюхо дворянина уже вошло два вершка ржавеющей низкопробной стали.

Не растерявшийся, несостоявшийся убийца ловко приставил кинжал к горлу ее владельца — седоусого стражника, даже не собирающегося бежать или обороняться.

И в гробовой тишине особенно громко раздалось утробное благоговейное икание:

— Так вы — ик! — лорд Хаген?

Душегуб воззрился на него — невозможно было точно сказать, какие мысли в этот момент проносились в его голове, ибо на лице не читалось ни одной яркой эмоции. Он нахмурился... и раскатистый хохот наполнил комнату.

— Ты сколько выпил, парень? Какой я тебе Хаген?

— Странствующий, — пролепетал несчастный бражник. — Вы ж, его-этого... за глумление — ик! — наказали?

Стражник наверняка бы согнулся пополам от смеха — если бы не по-прежнему застывший у его кадыка баселард.

— Это же надо! Сколько раз говорил Слайну, что не стоит считать всех вокруг круглыми идиотами, а все ж, выходит, так и есть! Прав пройдоха... был, — он, вздохнув, легонько коснулся трупа носком сапога. — Вы еще скажите, что и вправду повелись на его байки! Купец — хо-хо!

— Не бойся, не повелись, — заверил своего заложника седовласый мужчина. — Лучше б тебе начать говорить, да не юлить. Лжи я не терплю, — острие чуть колыхнулось — и на шее лжегвардейца проступила бордовая крошечная капелька.

— А чего тут говорить? — вмиг посерьезневший ответчик явно хотел подчеркнуть свою реплику пожатием плеч, но вспомнил, что любое лишнее движение может привести к самым плачевным последствиям. — Слайн — вор, а я, стало быть, его друг и напарник... был, — в очередной раз поправился он. — Посчастливилось нам давеча ограбить одного толстосума — из Хориниса перся, а уж зачем — один Иннос ведает. Прихлопнули и его, и рынду его. М-да... А после Слайн — вот уж был человек, на затеи гораздый — предложил такую штуку провернуть: переодеться, значит, в прихваченную одежонку да прямо сюда, в "Гарпию", и завалиться. Все чисто — он по вашим карманам шукает и находит повод слинять, а я — благородный блюститель закона, — рассказчик ухмыльнулся, — в случае чего вывожу его отсюда. В город. Для суда, значит, — он едва сдерживался, чтобы опять не покатиться со смеху.

— Случай чего я бы вам устроил, — учтиво пообещал седой. — Но что-то у тебя не сходится...

— Угу... Допек он меня, мочи нет! — пожаловался вдруг "стражник". — Не может с людями по-человечески. Даже грабит как — последнее забирает, а сам издевается, и шуточки эти его... Тьфу... Я всяких повидал на своем веку, и дерьмом, прямо скажем, был этот хлопчик. Карманы чистить умел да пиво глушить пинтами — вот тебе и весь человек. Другого компаньона сыщу, — сплюнул он.

— Не сыщешь, — кинжал опять задел шею татя.

— Это отчего же? — с поразительной для ситуации веселостью изумился вор. — Ты, что ль, не дашь? Я ваши кошели спас, грязную работу за вас сделал — а вы меня прирежете иль страже сдадите? Нехорошо, — с укором добавил он.

Седой колебался всего лишь мгновение — а после баселард, лязгнув, вернулся в свои кожаные апартаменты.

— Уходи, — процедил он. — Уходи и не забредай в эти края. Ни-ког-да.

Грабитель охотно подчинился приказу — поправив на перевязи меч, он быстрым шагом двинулся к порогу. Уже в дверях пощаженный бросил через плечо:

— Ты, поэт, хорошо постарался. Здорово языком чешешь, даже такую сволочь, как я, отвлек бы. Бери кошель Слайна — там вдвое больше, чем мы договаривались.

И его силуэт растворился в ночи.

Теперь все взгляды были обращены на барда, бочком пятившегося к телу незадачливого вора.

— А на что вы уставились, господа? — в привычной манере затараторил он, хватая с его пояса самый увесистый — и вовсе необязательно принадлежавший Слайну — мешочек. — Песнями сыт не будешь. А при дворе народ вроде меня нынче не очень-то жалуют. Так что извольте извинять, — с опаской косясь на неподвижного вершителя правосудия, он юркнул за порог. И уже оттуда, снаружи, послышалось озорное заключение:

— А эльфы все-таки существуют! Так-то!

Тут уж разом загалдели все — шум стоял почище, чем на рынке в базарный день.

Но Орлану было все равно. Он подбежал к седовласому, крепко обнял его, уткнувшись лицом в грудь:

— Отец! — счастливо пробормотал он. — Но как...

— После, — ответил тот, потрепав сына по непослушным топорщащимся вихрам. — После...

За поднявшейся суматохой никто не заметил, как вслед за лукавым трубадуром нырнул в стрекочущий и ухающий мрак еще один постоялец — тот, что за все это время не проронил ни слова и лишь чутко ловил каждую фразу из переложенной на прозу песни барда.

Трясущийся человек, когда-то немилосердно опаленный лютующим безжалостным огнем.