Джованни Огрызок. Гоблин и русалка, которая не умела плавать

— Не больно ты похож на

— Пристрелите его, и я забуду о том, что сейчас случилось. оборвал я его, сам дурея от сказанного.

— Да ты!..

— Считаю до трёх. страх выталкивал из моего горла всё новые слова. Раз!

— Томасо, не слушай его. Он же

— Два! меня едва не начало трясти, когда я это произнёс.

— Паоло, ск

Он не договорил.

Громыхнул выстрел.

Лошади шаркнулись в стороны. Повозку качнуло. Я едва устоял на ногах.

Тело на земле.

Два всадника.

Оба с безумными глазами.

— Убирайтесь. едва смог заставить себя выговорить. Живо.

Они пришпорили коней и поскакали прочь.

Скакали так будто за ними гнались Тёмные.

А я стоял и смотрел им в след.

Стоял, а потом, когда они скрылись за повтором, силы меня покинули, и я опустился на облучёк.

Хотелось плакать и кричать.

Руки дрожали.

Я попытался унять дрожь.

Не вышло.

Дрожало всё тело.

Мы выжили.

Одного имени хватило, чтобы на дороге остался лежать труп.

Лошадь. Ещё одна лошадь. Это же ещё двадцать монет. Золотом.

Так почему ж я не рад?

Двадцать монет и ещё что-то с тела снять можно будет.

Это же больше, чем я когда-либо мог бы заработать.

Вот оно руку протяни.

Но руку не протянуть трясётся.

Что-то коснулось моего плеча, потянуло назад, опрокидывая.

Страх ударил наотмашь.

Я заорал, попытался вскочить, оскользнулся и вылетел из повозки в дорожную пыль.

— Алая, это я, это всего лишь я.

Сижу в пыли смотрю наверх, на испуганное лицо Риции.

Волосы. Её чудесные чёрные волосы спускаются вниз и почти до самой земли.

Это она коснулась моего плеча.

Это она, а я испугался.

— Задумался я что-то. Извини. начал я подниматься, отряхиваться.

— Это ты меня извини.

По лицу, по голосу видно тревожится обо мне.

Не хочу, чтобы она меня таким запомнила.

— Представляешь? Я опять разжился лошадью. Только одну продал, а тут уже другую надо продавать. как можно бодрее произнёс я.

— Представляю? Да я при этом присутствовала. И скажу тебе больше: теперь я уверена, что ты меня всё это время обманывал.

Обманывал

Риция всё поняла

— Ты, Алая, не такой весельчак, как пытаешься это показать.

— Да

Я опустил голову перед тяжестью её слов.

А потом бац!

— Я что? опасаясь, что мне послушалось переспросил я.

— Не такой ты и весельчак.

— Это я-то не весельчак?

— Ты-то.

— Да, я самый веселый гоблин во всей округе.

— Я знаю тебя всего дня и за это время ты уже убил двоих. Если честно, не очень-то это тянет на весёлого гоблина.

— А с каких это пор весёлым гоблинам положено больше одного в день убивать? Ну, ты мне скажи, где это написано?

— Больше одного? прозвучал в ответ смех.

— Нет, ну ты мне скажи где это написано?

Ничего она не сказала лишь стала смеяться ещё громче.

Два трупа (даже три, если считать Краба, убитого Гребёнкой), а всё равно на душе как-то легко от смеха Риции. Будто бы смотришь на несжатое поле пшеницы. Впереди много тяжёлой работы, но смотришь на это серо-золотое море, на тяжелые колосья клонятся к земле, и как-то спокойнее, светлее становится.

Поживём ещё. так говорил батя.

Поживём.

Лошадёнка у убитого оказалась с норовом. И сразу видно из благородных, как и её хозяин покойный: грива длинная, ноги тонкие. Зубы так вообще загляденье, сам бы от таких не отказался: чистые, ровные, и дёсны розовые. Такая на торгу, верно, и сотню золотом стоить может.

Но да ничего и к таким подход у меня найдётся.

Дал привыкнуть ко мне, рядом стоящему, погладил, почесал, и всё в порядке.

Не побрезговал и труп обобрать терять-то мне особо нечего.

Кошель, пистоль, шпага в повозку, тело в кусты.

— Теперь можно и путь продолжить. забравшись на повозку, сообщил я.

— К Ургу? — Риция задала вопрос так весело и звонко, что я не сразу и смысл его понял.

— В грот, мы ж в грот ехали

— Ехали, но я тут подумала: эти два дня были лучшими днями за последние даже и не знаю сколько лет и я б была последней дурой, если бы позволила себя вернуть в грот

От услышанного я опешил. Даже как-то подумал опечалиться, ведь вышло, что зря мы возвращались, а потом как понял как понял

— К Ургу, так к Ургу. не веря своему счастью, согласился я.

Кто этот Ург, где этот Ург это меня вообще не волновало.

Повернул повозку и поехали к почтовой станции.

Вот удивится тамошний начальник, когда мы к нему приедем.

По-быстрому, сделал нам ещё по брускетке.

Протянул одну Риции.

— Если ты продолжишь меня и дальше так кормить, я очень быстро располнею.

— Сытый желудок спокойный ум. не согласился я с ней.

Если есть, что есть, — нужно есть — эту простую истину я крепко уяснил.

Да и много ли радостей ещё есть, кроме еды?

Много да не про таким, как я, те радости

На почтовую станцию мы вернулись ещё засветло.

Начальник, выслушав историю о том, что с нами приключилось, которая благодаря комментариям Риции стала звучать на столько грандиозно, что мне как-то к концу даже и не верилось, что я в ней участвовал, расхохотался:

— Я внукам буду эту историю рассказывать.

Последовавшей за этим приглашение на ужин, не позволило мне особо поразмышлять о том, что опять сделанное мной будет приписано этому panno grosso и пусть, зато сейчас, нас с Рицией хорошо покормят.

Чесночный супчик. Только сваренный. Обжигающе-горячий.

Кабачочки. Тонко порезанные, пожаренные, сверху посыпанные зеленью.

Хлеб. Много. Больше, чем можно съесть.

Колбаски. Чуть ли не пяти видов.

Миска со свежим сыром. Рассыпчатым, политым оливковым масло, посыпанным солью и всё той же зеленью.

Печёные перцы. От них идёт дымный, сладкий запах.

Овощи, зелень. Ценнее иного помидорки. Свежие, прям с ветки. Прям как дома, а не то, что в дороге можно купить.

Вино. В бутылках.

За ужином продал лошадь.

Тридцать семь золотых.

Просто больше у начальника не было.

Эти деньги тоже попросил передать семье Пулидо из Пералес.

Задумался может стоит чего написать дополнительно?

Решил не писать. Чего родным не напиши по поводу откуда у меня такие деньжищи, всё равно меньше нервничать с этого они не станут, потому как ни одного хоть сколько-нибудь разумного объяснения появлению у их сына таких сумм просто не существует.

Оно, если по уму, и в двадцать один золотой поверить родные вряд ли поверят, так чтоб не начать беспокоиться обо мне. А тут ещё тридцать семь сверху.

Идей о том, куда можно было употребить такие деньги, в моей голове пока не было.

Разве что брату на отдельное хозяйство.

Не богатое, не на лучше земле, но всё ж отдельное.

С трупом тоже порешали начальник погнал своего сына с работником (не сильно тот в плаще на работника походил, но я сделал вид, что поверил, но сделал это вид так, чтобы он понял не поверил я ему), чтоб они сделали так, что не было никакого тела.

Одно дело похититель, другое явно благородный, да ещё из другого королевства.

Тут лучше не оставлять следов.

Может, был с ними третий, может, не было его, может, сами они дружка своего порешили и теперь пытаются на кого вину свалить, может, ещё что вон грот рядом

Потом ещё и на ночь мы остались.

Всё ж хорошо быть Пройдохой. Деньги в руки и текут. Уж и не знаю, что с ними и делать. Уважают тебя, кормят, ночлег предлагают.

А что важнее Риция рядом. И слушает ведь, слушает меня. И верит ведь, веселится. И готова поездить ещё со мной пусть не со мной, с Алаем, с Пройдохой этим, но всё же

— Buona notte.

— Buona notte, Риция.

Сон.

Мне снился сон.

Я уже и забыл, что такое сны.

Сад.

Не деверев.

Статуй.

Белый мрамор. Ужас на лицах. Таких живых, что невозможно было поверить что это лишь камень, что из искаженного рта так и не вырвется крик боли, страха и отчаяния, ни двинется ни одна мышца на нагих телах героев.

Девушка. Лица не видно.

Волосы клубок змей.

Она идёт между статуй. Замирает то у одной, то у другой. Что-то им говорит.

Что не слышно.

Девушка идёт и вид статуй становится иным. На них появляются обрывки ещё не истлевшей за века одежды. Вскоре руки героев сжимают уже не пустоту, а древки копий, мечей и луки.

Она идёт.

Идёт между ними.

Идёт к нему.

Я почему-то понимаю к кому.

Молодое лицо. Хитон. Мускулы. Щит, начищенный до зеркального блеска, и меч.

— Ук с эсосен хэ технэ.

Не спасла тебя твоя хитрость. я знаю, что она сказала, хотя не должен знать.

Я знаю и того, к кому обращены эти слова, я почти вспоминаю его имя, но в отражении щита я вижу её лицо, её глаза.

Они знакомы мне. Будто бы я уже где-то видел, возможно, дочь, а возможно, сестру этой печальной девушки, что ходит по мёртвому саду.

На завтрак были хлеб, сыр и овощи.

Я из овощей опять ел почти только одним помидоры. Вкуснющие они до безобразия.

В дорогу набрал столько, сколько я и за месяц иной раз не видел.

И ещё сковородку.

Котелок это да, без него никуда.

Но сковорода тоже штука важная и нужная.

В общем, расстались мы с начальником станции и покатили.

Куда?

Сам не знаю.

Но не поиски Урга Грязного вдруг он в лицо Пройходу знает.

Так куда?

Не важно.

Важно, что вчера я вновь услышал Buona notte.

От осознания того, что едем мы с Рицией вообще неизвестно куда, мне сперва стало страшно.

А потом смешно.

Если я не знал, куда нам ехать, значит, ехать нам можно было куда угодно.

Главное подальше от Новой Вероны. От Дел Монте этих с их кровавыми ритуалами. От Вальтериусов с их непонятными гостями из других королевств. От Гребёнки с Пройдохой и их планами. От Створовски с Мародёрами и Ургом этим они-то точно не позволят мне дальше быть Алаей Ильменсеном, не позволят быть с Рицией.

Очень хотелось подальше.

Очень.

Подальше было нельзя.

Никак нельзя: надо как-то решать мои с Пройдохой дела. Я ведь его именем назвался. И если б только при начальнике станции об этом бы никто и никогда не узнал. Я ж его именем тех троих напугал так, что они своего друга пристрелили. Да, тела нет, но отсутствие тела снимает лишь вопросы с властями а вот у ночных братьев, у семей надо постараться что-то придумать придумать и наследить, как Пройдоха, чтобы этот panno grosso не послал кого к моим родным, считая, что я у них затихарился, но при этом не попасться, как Огрызок, Кривой ведь точно за мою голову награду назначил, Краба ведь Гребёнка на меня повесила.

Впору было запиться в угол, закрыть глаза и начать выть.

Я поглядел на Рицию.

Она улыбалась, повернувшись лицом к солнышку.

Но если если мне удастся решить свои вопросы с Пройдохой если удастся, то я ж могу убраться в края, где никто не слышал, кто такой этот Алая Ильменсен, и стать там Алаей Ильменсеном.

Стать навсегда для Риции.

У меня на родине, в Пералесе, например, никто об этом panno grosso и слыхом не слыхивал, правда там знают Джованни, но с Джованни Огрызком проще от него остались одни лишь письма с Джованни я уж как-нибудь придумаю, что делать

Округу Новой Вероны я представлял себе очень приблизительно, но я всё же был villano, а деревенщина просто обязан разбираться в сельском хозяйстве. В противном случае из деревенщины он рискует стать мёртвой деревенщиной, поэтому стоило появиться дороге, что вела в сторону от побережья, я тут же свернул на неё.

Запахи моря, соли оставался позади.

Стены из виноградных лоз с уже наливающимися гроздьями, листья которых начинают желтеть у основания. Сбор урожая уже совсем скоро: люди понесут в церковки первые из срезанных гроздей, а потом устроят гуляния, благодаря Истинного за урожай.

Рвы, широкие, для воды. Сейчас сухие, а за ним живая изгородь.

Сплошные, мягкие, сизые подушки лаванды. Они идут пятнами, перемежаясь с камнями и выжженной травой. Эти пятна выглядят как неровные, текучие острова сиреневого и фиолетового цвета, особенно яркие на фоне серой земли.

Над лавандой возвышаются жёсткие, растрёпанные каскады розмарина. Он не столько изгородь, сколько зелёно-серебристый вал, из которого торчат светло-голубые цветочные кисти. Розмарин как бы нависает над лавандой, защищая её от сильных ветров.

Между ними мелькает серая листва шалфея и сухие зонтики укропа, который уже отцвёл.

Я остановил повозку, перестал рассказывать о том, что нас окружало, о том, как лаванда и розмарин спасали почву от разрешения, а растения от вредителей.

Этим нужно наслаждаться в тишине, чтобы шум и мои слова повозки не мешали.

Утром и вечером было бы иначе, но сейчас слышен почти один розмарин резкий, камфорный, почти горький. Лаванда сладкая, медово-пряная, едва слышна.

Душный, пьянящий, тягучий аромат.

Может я и не могу позволить Риции увидеть звёздное небо, но в мире хватает вещей, которыми можно насладиться и не видя их.

Второе цветение. Не такое сильное, как первое, но обладающее какой-то своей, особенной красотой.

— Алая, умеешь ты удивить.

— Не я природа. отмахнулся я, и мы продолжили путь.

Отмахнуться-отмахнулся, а всё ж приятно это до безобразия, когда можешь сделать так, чтобы кто-то мог улыбнуться так, как сейчас улыбается Риция.

Очень приятно.

Что тихо проехать через селение не получится это стало понятно издали.

Странная суета на улицах, что я приметил, стоило мне подъехать поближе, как-то вдруг прекратилась и жители, побросав дела, стали выходить к границе селения, заполняя, перегораживая дорогу.

Грозди винограда, на лозах и так, косы из пшеничных колосьев, корзины яблок, тыквы они что тут готовились к свадьбам под виноградом? Так они ж начинаются только после того, как урожай будет собран начинаются.

Ну свадьба и свадьба чего они на дороге встали? Хотят пригласить? Гоблина в обносках? Вот не помню я ни одной традиции, что сулила бы счастье молодожёнам, если у них на свадьбе присутствовал гоблин.

— Алая, что-то не так?

Алая, Алая — подхватили чужие уста услышанное имя.

Суетясь, из толпы вытолкался плечами старичок. По лысине и тому, как начал поправляться одежду прежде чем заговорить, сразу стало понятно местный староста.

— Господин, а мы уж верили-надеялись, что именно к нам вы свернёте, и вот, славься Истинный, вы.

Вот же ш куда я заехал?.. кого они ждали?..

Ну явно ж не меня. И не Пройдоху этого. Чего ему в своих костюмах дорогущих тут делать-то?

Так надо как можно аккуратнее выпутываться.

Как можно аккуратнее, а то я знаю сельских жителей (сам из них) сами что-то не так поймут, а невиновного всё равно поколотят, для порядка, а то чего он один прав оказался, когда все неправы. Неправильно это.

— Люди добрые, вы меня с кем-то спутали. поднявшись, сообщил я.

Староста на секунду замер, переваривая сказанное мной, а потом на его лице появилось такой выражение, будто бы его в лысину сам Истинный поцеловал.

— Слышали? Алая Ильменсен желает сохранить инкогнито. обернувшись к людям заявил староста.