Записки неинтересного человека (часть 1)

Тем не менее, я был не только вице-президентом, но и официальным "Постоянным представителем Советского Союза в ИФОРС". А на этой конкретной конференции я был еще и членом Программного Комитета.

Конференция должна была состояться в конце июня, а где-то в середине июня эти буржуазные недоумки прислали мне приглашение приехать заранее, на два дня раньше для участия в собрании этого комитета.

Текст этой телеграммы в переводе следующий: ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ НЕМЕДЛЕННО НА ПЕНИС-КОКТЕЙЛЬ ПРИГЛАШЕНИЕ подпись: РИВЕТТ.

Им бы догадаться, что дело не только в билетах и даже не в деньгах: раз Выездная Комиссия ЦК разрешила вылет, например, 23 июня, то советскому человеку невозможно был вылететь на два дня раньше. Да и визу Госкомитет по науке и технике запрашивал только за день перед отъездом, a выдавал вечером перед отлетом, если отлет был утром, а ежели отлет был вечером, то выдавали билет только утром того же дня. Почему — одному Богу известно, а за отсутствием такового — просто никому. Просто "так надо".Так вот, приглашение я получил из Англии от Председателя Программного Комитета Поля Риветта по телеграфу.

Эта телеграмма вот уже почти сорок лет висит у меня на стенке над письменным столом!

Видимо, кто-то из чересчур грамотных "почтанников" подправил непонятное Venice (Венеция) на понятное penice (пенис), хотя грамматически верно по-английски будет "penis", но звучит одинаково!

Что было с телеграммой — несколько позже.

Конечно, я вежливо ответил, что, мол, дела не пускают приехать раньше — такой я деловой! А на самом деле, советская делегация и поехала-то вообще с большим трудом. Уж к месту будет и про это рассказать.

Приходим мы все, а было нас человек семь, в ГКНТ часов в 10 утра. Вылет завтра утром. Встречаю я там одного своего знакомого: Михаила Михайловича Лопухина. Да, да, того самого Лопухина пра-пра-бабка которого Евдокия Лопухина — первая жена Петра Великого — "висит" в Третьяковке. Я Михаила Михайловича знал давно — в 1964 он, будучи начальником Управления Внешних Сношений (что бы это значило? Сношения не вовнутрь, а как-то "вне", мимо? может, себе же в карман?) дал добро на мою первую загранкомандировку. А сейчас он был главой делегации.

По наивности я спросил:

— Михал Михалыч, а вы тоже занимаетесь исследованием операций?

Он меня отвел в сторонку и сказал с обаятельной улыбкой:

— Игорь, а ты разве не знаешь, что я полковник КГБ?

Я разинул пасть и ... новость проглотил.

Ну, ждем-пождем, а виз для нас все нет. ГКНТэшники звонят в Итальянское Консульство, а там отвечают, что никаких приглашений у нас нет и никто из Италии заявку на наши визы не давал. Было уже около часу дня. Подошел ко мне Мих-Мих (как звали его все друзья за глаза) и сказал:"Игорь, у тебя полно друзей в ИФОРСе. Ты знаешь адрес Президента ИФОРСа Алека Ли?"

Я, естественно, знал, поскольку даже встречал его в Москве. (Возникают вопросы? Да-да. Конечно. Без разрешения "компетентных органов" это было бы невозможно, тем более, что я работал в сверхзасекреченном "ящике". Разрешали...)

— Пойдем-ка и пошлем Алеку Ли телеграмму с просьбой помочь с визой. — Говорит мне Мих-Мих.

— Михал Михалыч, но я не могу. Я должен спросить сначала институтского куратора КГБ...

— Не бойся, я все улажу.

— А вы напишите мне записочку в мой Первый отдел, на всякий случай, что я послал телеграмму по вашей просьбе?..

— Игорь, КГБ расписок не дает.

Мне все стало ясно. Пошли мы на Центральный Телеграф (благо все рядом), отправил я телеграмму в Монреаль, в штаб-квартиру Алека Ли. Я засомневался в целесообразности этого, поскольку в Монреале было уже 8 вечера, на что Мих-Мих сказал, что все будет хорошо.

Действительно, уже почти в 4 часа позвонили из Итальянского Консульства и сказали, что визы готовы... (Уже в Венеции я узнал, что секретарша Алека Ли срочно созвонилась со своим шефом, который, естественно, был уже в Венеции, тот обратился к председателю конференции м-ру Романо, который был какой-то шишкой в Минобороны Италии, тот позвонил в Рим в МИД, а там быстренько уладили вопрос с нашими визами!

Ну, а теперь пора еще раз вернуться к замечательной телеграмме. Пропускаю всю конференцию, которая проходила во Дворце Дожей, все красоты Венеции с ее затхлыми (да просто вонючими!), но очаровательными каналами, и перехожу сразу к заключительному банкету.

Меня как экзотическое животное посадили за стол "пердизиума". Более того, после пары-тройки "генеральских" тостов мне предоставили слово. Английский мой был даже хуже, чем сейчас. (Это не кокетство — раньше я языком упорно занимался, а сейчас только забываю, хотя и живу в Калифорнии.)

Первым делом я пообещал, что моя речь будет предельно короткой. Я поблагодарил Программный Комитет за персональное приглашение на коктейль-партию, но сказал, что не приехал, потому что был в растерянности: что бы это значило. Я достал телеграмму, дал ее всем верхним чинам, с которыми сидел за столом — Президенту ИФОРС, председателю конференции, председателю программного комитета и др. Прочитав телеграмму, все они стали буквально кататься по столу в судорогах смеха. Зал зашумел с просьбой прочитать телеграмму, на что Алек Ли ответил, что прочесть вслух это нельзя, это нужно видеть. Телеграмма была спущена в зал и пошла от стола к столу. Картина напоминала "бегущую волну" на стадионе: публика за одним столом ложилась в хохоте, передавала телеграмму на следующий стол, там ложились в хохоте, прочитав, и так далее.

Мои международные позиции окрепли после этого эпизода фантастически.

Кстати, в целом я занял у зала больше времени, чем любой из ораторов: столов было штук 20, не меньше, а хохотали они по очереди.

ПРО МОИХ ДЕТЕЙ

"Опять сегодня Никита глупости говорил..."

Таня, моя дочка, была детсадовским ребенком. Начинала она с яслей, куда ходить просто не хотела и подолгу плакала, когда я ее туда отводил. Но потом к саду она уже вошла во вкус социального общения.

Был у нее в садике друг, которого звали Никита. Как я понимаю, Таня и Никита были самыми гиперактивными детьми, что их и сближало: они были большими друзьями. Дома не прекращались рассказы о том, что сделал Никита, что сказал Никита, как наказали Никиту...

Годы шли шестидесятые. Руководил страной Никита Сергеевич Хрущев, человек, любивший повыступать, повещать, хотя Цицероном и не был. Его выступления (как впрочем, и выступления других наших лидеров после него) частенько становились объектами шуток и анекдотов.

И вот однажды везу я Таню в троллейбусе из детского сада домой. Она все время без умолку о чем-то мне рассказывает. А голосок у нее, надо сказать, был пронзительный. Однажды в зоопарке около носорожьего загона, отделенного от внешнего мира толстенным непробиваемым стеклом, она закричала мне: "Папа, папа! Смотри — носорог!". Бедное животное вскочило и стало в ужасе метаться по своему вольерчику, оглушенное тоненьким, как свисток, детским голоском.

Так вот, с такими вокальными данными Таня вдруг громко на весь троллейбус произносит:

— Папа, а сегодня Никита, как всегда, такие глупости говорил!

Можете представить, как прыснул в троллейбусе народ. Хохот продолжался до следующей остановки...

ПРО СЕБЯ

Кто же я?

Сейчас появилось много борцов-героев с бывшим коммунистическим режимом в бывшем Советском Союзе. В такую тогу рядиться модно. Появилась плеяда борцов с коммунизмом наподобие тех поздних большевиков, которые вдруг оказались активными борцами с царизмом. Одним словом, дерьмократ на дерьмократе сидит и дерьмократом погоняет...

И проверить трудно: А кем же ты был на самом деле?

Должен сразу сознаться, что никаким борцом я лично никогда не был. Как и многим другим, мне далеко не все нравилось, но на амбразуру я не ложился. А поначалу был даже весьма примерным пионерчиком и комсомальчиком.

Точнее всего будет сказать, что я жил с фигой в кармане. Я ни за что и ни с чем не боролся.

Конечно, Павлик Морозов симпатий у меня не вызывал никогда, мне даже было жаль этого зазомбированного ребенка. А вот Александр Матросов — был для меня настоящим героем, когда я учился в начальных классах школы, хотя я и не понимал, зачем нужно было закрывать амбразуру именно грудью. Зою Космодемьянскую героиней я не считал, поскольку не понимал смысла поджога крестьянских домов, в которых жили наши же русские люди, но все равно было очень жалко девушку...

А вообще жили мы в те мрачные временя совершенно по-человечески: и пили, и гуляли, и веселились, и в футбол гоняли, и девочек своих целовали по подъездам... Словом, все было, как было бы и при треклятом царизме. При этом, сидя на кухоньке, поругивали власти, держали кукиш в кармане, но не более того.

Были, конечно, и Солженицыны, и Сахаровы. Честь им и хвала, но негоже всем подряд сейчас ставить себя чуть ли не в один ряд с ними ...

Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что для меня одним из самых (чуть ли не единственным) омерзительным фактом тех времен был антисемитизм. В каком-то смысле это коснулось и меня лично, поскольку большинство моих друзей были евреями. Однако я четко понимаю,что сопереживать и переживать — это вещи совершенно разные.

Особенно бурно антисемитизм разыгрался в последние годы сталинского правления, когда было сфабриковано "дело врачей-евреев". (А ведь именно в такой формулировке и шло освещение этого "процесса" в советской прессе!)

Я переживал за друзей. Илью Гольберга, серебряного медалиста, имевшего уже к окончанию школы публикации, а также поддержку самого Константина Симонова, не взяли в Литинститут, что загнало его на четыре года в полярную морскую авиацию. Золотого медалиста Мишу Липкинда после окончания мединститута (с "красным дипломом", заметьте) не взяли в аспирантуру, а послали фельдшером в одно из сел Якутии. Лене Мурзе отказали в приеме на Физфак МГУ (мать еврейка), а в МФТИ приняли только благодаря случайному вмешательству Петра Капицы: тот увидел груду дипломов, которые Леня завоевал на Московских Олимпиадах по физике и математике и прекратил экзаменационное издевательство, повелев Леню принять (а властью он обладал неограниченной!).

Миновала меня чаша сия — не мне она предназначалась... Но след остался: стал я с тех пор анти-антисемитом.

Помню, шли мы с Леней Мурзой после его провала в МГУ, и он мне говорил: "А может, это правильно? Ведь если евреи хотели отравить Сталина..." Мне это было непонятно. Я ему возражал, простым аргументом: "Ну, даже если это так, то ты-то здесь при чем?!"

Тема Сталина заслуживает особого рассмотрения. Конечно, нас, детей военных лет, культ Сталина не мог не задеть. Ведь даже там, где взрослые понимали, что к чему, дети оставались в неведении, подверженные воздействию "детских партийных организаций". Мозги начали работать только к девятому-десятому классам школы.

Нам, мне и моим школьным друзьям, исключительно повезло: у нас были удивительные учителя, но о них будет особый разговор.

Вот вам ярки пример: я подарил в 1952 году знакомой девушке на день рождения... собрание сочинений Сталина! Вот за это мне, действительно, сейчас почти стыдно — уж таким-то идиотом можно было бы в семнадцать лет и не быть!

Пример того, как "промывали нам мозги" и зомбировали с детства — приведенная школьная грамота... Ну, разве это не идолопоклонство? Ну, кончил мальчик шестой класс, но при чем здесь "вожди пролетариата"?

Когда Сталин умер, "народная печаль" была чрезмерна. Действительно, бабки причитали: "А как же теперь жить-то будем?" У нас на всех лекциях в институте были минуты молчания, настроение нагнеталось.

Но помню, вышел я уже вечером из института и пошел к метро "Сокол". Была мерзкая мартовская погода: какая-то оттепель с заморозками, мокрый снег, превращавшийся в ледяные колючки. Кругом шли угрюмые люди. Но вот какие-то парни с девушками шли навстречу и о чем-то оживленно говорили, смеялись. Я помню, что я будто очнулся: "А жизнь-то продолжается!" На душе стало легко.

Правда, поперся я в Колонный Зал "прощаться с телом". Но по пути, моя девушка — позже моя жена — прыгая с крыши одноэтажного дома (а лезли буквально по домам!) где-то в районе Трубной площади, подвернула ногу, и мы повернули обратно. Ее тело мне было дороже сталинского...

Власти устроили ту еще Ходынку! Сколько сотен людей затоптали в неуправляемых потоках народа, сдерживаемых милицией и войсками! До сих пор удивляюсь, сколько же во мне было (а может, и осталось) бараньего: почему, если все, то и я туда же?

Потом мне очень нравился появившийся тогда полу-анекдот: "Ленин умер, Сталин умер, да и мне что-то нездоровится..."

Но это потом, а тогда, по горячим следам, все воспринималось все же достаточно трагически. Будучи редактором курсовой стенгазеты, я выпустил по своей инициативе номер, посвященный годовщине смерти Сталина. Меня вызвали в партбюро факультета и разъяснили, что "сверху" спущена рекомендация годовщину не отмечать. Все время я колебался невпопад с линией партии!

Завершило все письмо Хрущева. Я сейчас понимаю, что лучшие атеисты получаются из тех, кто раньше истово верили, а потом вдруг разочаровались. Теперь я понимаю печенками, что в некотором смысле Сталин был хуже Гитлера: Гитлер убивал врагов, а Сталин убивал своих.

А потом я встретил многих, кто непосредственно пострадал от сталинских репрессий и просто шизофренической подозрительности, возведенной в ранг государственной политики. Но об это отдельно. Отдельно о каждом случае...

Тетрадка N2

ПРО ДЕТСТВО

Как собака сделала из меня человека

Я хочу рассказать вам о "Подхалиме", как звали ребята собаку, постоянно вертевшуюся у столовой нашего пионерского лагеря. Замечу, что в пионерлагере я был первый и единственный раз, и не потому, что мне это не нравилось и, конечно же, не из-за "политических убеждений", как любят теперь привирать многие из бывших "молчаливых борцов с тоталитаризмом", а просто потому, что в лагерь пионерский было попасть гораздо труднее, чем в трудовой...

Итак, около нашей лагерной столовой постоянно вертелась беспородная сука с отвисшими едва ли не до земли сосцами. Она была вечно голодна — отбросы и объедки съедала столовская обслуга сама, время было тяжелое. А бедолаге-собаке, которой щенков надо было кормить, почти ничего не перепадало...

Мы обычно выносили малюсенькие объедочки и давали ей. Принимала она пищу от нас со страшным самоуничижением: сгибалась кренделем, прижимала уши и хвост и ходила в таком скрюченном состоянии кругами. За это ту суку мы и прозвали мужским именем "подхалим". Брошенную ей еду, собака резко хватала на лету, как чайка, и неслась прочь, будто боясь, что кто-то у нее ее отнимет.

Однажды во время одного такого кормления "Подхалима" кто-то подначил всех ребят ту несчастную собаку догнать и почему-то излупить прутьями. Все мы заранее запаслись прутьями, и как только собака схватила брошенный ей кусок и метнулась в сторону, мы гурьбой помчались за ней. Собака неслась от преследователей прочь из лагеря, в сторону леса, а мы мчались за ней. Я был длинноног и быстр, вскоре мы — я и собака — оторвались ото всех, оставшись вдвоем, и неслись уже по лесной тропинке. В азарте погони, а может, потому, что собака была истощена и слаба, я ее догнал и на бегу начал лупить прутом в каком-то безумном исступлении...