| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В декабре 1640 года восстала еще и Португалия, и вскоре объявила о расторжении Иберийской унии с Испанией. Восстали против испанцев и в Италии.
В результате всего этого война из Франции была перенесена на территорию Испании, и Франции заметно полегчало. Ришелье празднует победу. Но меня эта Пиррова победа абсолютно не радует, я не смогла добиться главного — полного прекращения войны между католиками и продолжения Реконкисты за Гибралтаром.
Поскольку в Мадриде теперь уже все — и сторонники войны, и сторонники мира — были недовольны политикой графа-герцога Оливареса, король Филипп IV был вынужден отправить его в отставку. Новым первым министром стал дон Луис Мендес де Аро-и-Гусман, племянник Оливареса.
"Луис де Аро был вынужден полностью отказаться от радикальных и авторитарных методов своего дядюшки. Из-за глубочайшего кризиса, восстаний в Каталонии, Португалии, Неаполе и Сицилии, у нового министра не было ресурсов для масштабных преобразований. ( Я очень сомневаюсь, что эти так называемые "преобразования" не были бы продолжением глупостей его дядюшки, будь у племянника ресурсы.) Курс внутренней политики Луиса де Аро базировался на четырех ключевых направлениях. Луис де Аро вернул грандов и высшую знать в Государственный совет, восстановив систему традиционных консехос (советов). Это снизило градус внутриполитического напряжения и избавило его самого от заговоров. Вместо введения новых тяжелых повинностей Луис де Аро сосредоточился на упорядочении сбора существующих налогов и поиске экстренных субсидий для армии. ( Хотя казалось бы чего проще — прекрати войну, и не надо тратить на армию все эти безумные средства, собираемые с громадными трудностями) Министр отказался от идеи своего дядюшки насильно унифицировать законы всех провинций под кастильский образец (проект Unión de Armas). Он выбрал путь уважения местных вольностей (fueros) ради сохранения целостности империи. Луис де Аро позиционировал себя скромным исполнителем королевской воли. (А это правильно, незачем подставлять свою голову вместо королевской, коль не сам дурость творишь! Чарли тому пример!). Он умышленно избегал демонстрации личного обогащения и кумовства, чтобы не провоцировать общественное недовольство."
То, что в кавычках написано выше — это мне потом объяснил Его Преосвященство, кардинал Ришелье, называя действия Луиса де Аро "антикризисными, компромиссными и стабилизационными. Умеренный курс Луиса де Аро позволил Испании избежать полного внутреннего краха, несмотря на тяжелейшие поражения в войне."
Не совсем понимаю высокий смысл этих слов, но коль так сказал Его Преосвященство, то значит, так оно и было. Но свои комментарии по этому поводу я записала в скобках, для памяти.
Но все это было уже без меня. Крайне тяжело вершить мировую политику (оказывается, по словам Ришелье, я именно этим и занималась! Сама от себя такого не ожидала!), и даже говорить проповеди в очередной "кооперативе" женщин, находясь на шестом месяце беременности. Не верите? Тогда попробуйте сами, может быть у вас получится лучше, чем у меня. Элиза была в точно таком же положении, и я решила, что настала пора возвращаться домой. Я сделала очень многое, но, увы, главная задача осталась нерешенной, и боюсь это уже навечно.
От осинки не родятся апельсинки. И яблоко от яблони недалеко падает, а из яиц кобры вырастают только кобры, а не соловьи. Это я про испанских министров, дядюшку графа-герцога, и его племянника. Слишком уж там все запущенно и запутано. И как мне кажется, те, кто манипулировал дядюшкой, натравливая его на христианские и католические страны, точно так же манипулируют и племянником. Похоже, что и королем манипулируют тоже...
Вероятно, за годы и годы можно полностью переломить ситуацию, но для этого мне, наверное, пришлось бы покинуть Францию и мой Монфланкен навсегда и навсегда переселиться в Испанию, попытавшись стать бОльшей испанкой, чем сами испанцы. Но я не готова идти на такие жертвы. Более того, мне кажется, что испанцев нет вообще, и все еще есть отдельные кастильцы, арагонцы, андалузцы, гранадцы (и так далее), ужасно эгоистичные в своем провинциализме, которые скорее умрут, утащив с собой в могилу всю Испанию, чем станут испанцами. И я сильно сомневаюсь в том, что все эти кастильцы с арагонцами и прочими — действительно католики, а не самозванцы-еретики, в чем они так любят обвинять других.
Обсудив все с Элизой, и трезво оценивая наше состояние и все возможные связанные с ним риски, я и Элиза решили: своих детей мы будем рожать дома, во Франции, в моем Монфланкене. И медленно, очень медленно и очень осторожно, мы отправились в обратный путь.
Но не успела моя карета проехать и пары миль после того как мы покинули Мадрид направляясь на северо-запад, во Францию, по той же дороге, по которой мы летом приехали, нас догнали четверо всадников и попросили остановиться.
"Это становится традицией? Интересно, кто на этот раз, и что им надо?".
Один из всадников спешился, заглянул к нам в карету, снял шляпу, поклонился и сказал:
— Ваша милость, донья виконтесса, дон Антонио приказал сопровождать вас и во всем помогать и служить вам.
— Благодарю вас, шевалье, уверена в вашем обществе наше путешествие будет приятным.
На границе мы распрощались:
— Прощайте, шевалье, и будьте столь любезны, когда вернетесь в Мадрид, передайте Его Преосвященству мою искреннюю благодарность за столь трогательную заботу. А для вас всех господа, у меня есть небольшие подарки, надеюсь, они вам понравятся.
В дороге я написала портреты всех четверых идальго, которые нас сопровождали, и сейчас вручила каждому его портрет.
На этом мы расстались. Они вернулись в Мадрид, а мы продолжили наш путь домой.
Апрель — июнь 1641 года
Монфланкен
И мы успели, мы прибыли в мой родной Монфланкен вовремя, и вскоре, 7 апреля 1641 года, уже дома, я родила моего старшего сына.
А еще через четыре дня Элиза родила своего первенца.
В святом крещении мой сын получил имя Анри, Анри Оливье Пьер Луи де Рокфёй, барон де Монфланкен. Восприемниками при святом крещении стали дама-урсулинка Агнесса де Сент-Обэн и капитан моей стражи Жак Ла Коссад. Какие имена давать нашим детям, мы с Франсуа решили уже давно, в тот самый день, когда стали супругами. Господи, охраняй его! Дабы известить мою семью о радостном событии, я отправила письма и маме в Лондон, и отцу в Ла Фер (не знаю когда он его сможет прочесть, ибо совершенно не представлю где он сейчас, скорее всего где-то в Перпиньяне или Барселоне). А первое, самое большое письмо, я написала моему любимому Франсуа, в лагерь французской армии в окрестностях Арраса, и подписала сие письмо не только сама, но и приложила отпечаток ладошки нашего сына. Я надеюсь, что мой возлюбленный вскоре вернется домой — Аррас был взят еще в конце прошлого, 1640 года, и армия постепенно возвращается по домам.
А сын Элизы был наречен Артуром, в соответствии с пожеланием его отца-англичанина. Имя Артур показалось нашему кюре несколько нефранцузским и весьма экстравагантным, но кюре не смог отказать матери в такой скромной просьбе — окрестить ее сына именем, выбранным его отцом, особенно когда я, как крестная, поддержала свою подругу.
Как бы мне ни хотелось уделять все мое время сыну и заниматься только домашним делами, увы, так не получается. У любого сюзерена в его домене всегда много дел и забот, которым следует уделять свое хозяйское внимание, если конечно сюзерен сей рачительный хозяин, а не транжира. Я считаю себя хорошим сюзереном, и уверена — не зря. Отдохнув с месяц, я принялась за труды, и в первую голову начала приводить себя в порядок, восстанавливая несколько подзабытые навыки. Элиза с новорожденным Артуром, пока наши супруги не вернулись домой, жили у меня, и мы регулярно ежедневно занимались нашей традиционной гимнастикой, и оттачивая навыки фехтования, вспоминая все полученные ранее уроки — и испанской дестрезы, и английской школы, и французской, и даже кое-какие фламандские, которые я видела в Антверпене.
В тот день, в моем кабинете в мэрии Монфланкена, я общалась с дамами-урсулинками и нашим кюре, проверяя, как идут дела с постройкой школ, как расходуются мои деньги, и как идет начавшийся уже сбор школьного налога. Злоупотреблений я не обнаружила, значительных злоупотреблений во всяком случае, ну а мелкие есть всегда и их никогда не удается искоренить полностью. Я рассчитывала вскоре завершить эту проверку, как мирный ход нашей работы прервал капитан моей стражи:
— Госпожа виконтесса, прошу меня извинить за столь бесцеремонное вторжение, и за то, что мешаю вам заниматься важными школьными делами. Но, увы, возникло срочное дело, требующее вашего сеньориального суда!
— И что это за срочное дело?
— Госпожа виконтесса, если вы изволите проследовать в зал суда, вы все поймете без долгих лишних слов.
— Хорошо, мой капитан, идемте, посмотрим.
В зале суда, на первом этаже в здании мэрии стражники держали одного шевалье, одновременно пытаясь зажать ему рот своими латными перчатками. Шевалье, лет тридцати, давно не бритый, весь какой-то помятый, хотя и одет в дорогой камзол (одна только красивая золотая вышивка на его камзоле дорогого стоит!), да и эфес его шпаги украшен изрядно, вырывался из рук держащих его стражников. И самое неприятное — от этого шевалье разило как из винной бочки!
— Так в чем дело?
— Этот, — стражник отвесил очередную оплеуху удерживаемому шевалье, — Приехал невесть откуда, напился тут в компании наших выпивох, и стал изблевывать...
— Избавьте меня от таких подробностей! — я возмутилась.
— Ваша милость, простите, он не... — стражник замялся с ответом, — он не блюет, он богохульства изрыгает! И проклятия шлет всем, и нашему любимому королю, и господину кардиналу, который вас венчал, и всей нашей святой матери-церкви, и, вы уж простите меня, ваша милость, и вам с вашим сыном тоже! Обзывает всех, и на весь наш город проклятья насылает! Это ж колдовство! Надо, пожалуй, инквизицию вызвать!
— С местными забулдыгами, говорите, пьянствовал? А что вы с ними сделали?
— Дали по паре плетей за повторение сквернословия, и выгнав из таверны что напротив, на площади, отправили по домам! Они люди обычно смирные, и буянят не шибко, вернуться домой и их домашние приведут их в чувство! Такое уже было....
— Тогда и этого дурака следует привести в чувства! Разоружите и заприте его в камере. К завтрашнему утру он протрезвеет и проспится, вот тогда и будем решать, что с ним делать — отдать его инквизиции или самим тут на площади повесить.
Я понадеялась, что проспавшись и протрезвев, незнакомец принесет свои извинения, заплатит штраф, отбудет епитимию у кюре, а стража проконтролирует, дабы он не отлынивал, и вешать никого не придется.
Однако на следующий день незнакомец хоть и протрезвел, но не угомонился. Наоборот, он стал буянить и сквернословить еще больше. Утром, когда стража ввела его в зал суда, он продолжал ругаться и богохульствовать. А увидев меня, выругался, проклиная всех, и продолжил, обращаясь уже ко мне лично:
— А, это ты, la Pucelle!
("служанка", "девка", но в данном контексте еще грубее и пошлее, запредельно оскорбительно по отношению к замужней даме и матери — ВП)
Мне тут про тебя сказочек понарассказывали, говорят, ты со шпагой управляешься ловко? Так вот, я тебя вызываю! Но я сегодня добрый, убивать всяких там la Pucelle не буду, ты мне потом послужишь! Я вызываю тебя, на дуэль, до первой крови! Здесь, немедля! И верните мне мою шпагу! Я вас всех проучу! Как только с этой шлюхой разделаюсь!
— Ваша милость, позвольте, мы его проучим? — спросил капитан стражи.
— Позже, дорогой капитан, позже. Плетей вы ему всегда успеете задать. Но теперь это уже мое личное дело.
— Хорошо, я принимаю ваш вызов, шевалье, как вас там? — это я сказала уже этому зарвавшемуся хаму.
— Отлично! Я развлекусь, наконец, в этом убогом городишке! — обрадовался незнакомец, и шутовски изобразил поклон. — Дайте мою шпагу!
— Дорогой капитан, выведите его на площадь, но шпагу пока не отдавайте. Мне требуется с полчаса, отдать кое-какие распоряжения. И да, пошлите кого-то ко мне, чтобы принесли мою шпагу, ту, которая длиннее.
— Слушаюсь ваша милость!
Мне особо готовиться нет никакой необходимости, судя по его бахвальству, фехтовальщик он никакой, я даже платье на кюлоты менять не буду дабы не вызывать лишних кривотолков — отношение к женщине, носящей мужскую одежду все еще весьма отрицательное, но я и в платье с ним справлюсь. А вот начатое дело надо все же завершить. Так, где там не прочитанные и не подписанные бумаги, запланированные на сегодня?
Когда я, в сопровождении своих дам, Элизы и Агнессы, вышла на площадь, там уже собралась изрядная толпа, чуть ли не все население моего города. Новость разнеслась мгновенно, народ оторвался от повседневных дел и решил посмотреть на редчайшее зрелище — как их синьор будет драться на дуэли. Дуэли давно запрещены королевским эдиктом, но я на своей земле еще имею кое-какие права, да и оправдаться за нарушение эдикта перед Его Преосвященством и королем всегда смогу.
Толпа расступилась и образовала в центре площади довольно большой свободный круг, а кроме людей на площади, много голов выглядывало из всех окон, выходящих на площадь. В центре площади ходил кругами и размахивал шпагой, продолжая хамить, оскорблять всех присутствующих, выкрикивая ругательства, богохульства и проклятия, этот незнакомец. Своими действиями он настраивал всех против себя, ну что ж сам виноват.
Все происходящее напомнило мне почему-то мамину историю про суд над ней, вот только сейчас нет Луизы с арбалетом в засаде. Хммм...
"— Господа, вы ввязываетесь, в скверную историю, я и мой слуга угостим вам четырьмя выстрелами! И столько же вы получите от моих друзей!" — я вспомнила некогда прочитанное в рукописи отца.
Сегодня стрелять никто не будет... А не будет ли? В этом я не уверена...Старая придумка моей мамы, как спрятать пистолет в юбке, уже давно и широко известна в кругах усулинок. И я склонна думать, что уже не только урсулинок. Если бы на площади было бы чуть-чуть потише, все бы уже услышали щелчки курков пистолетов, взводимых моими дамами. Они уже тоже злятся, поскольку этот мерзавец оскорбил нас всех! И я рискую не удержать их от праведной мести.
Увидев меня и идущих за мной дам, толпа расступилась, пропуская меня в центр площади, а незнакомец проорал, размахивая шпагой:
— О, еще две chattes! Великолепно! Ну так что, la Pucelle, до первой крови?!
— Ты сам сказал это!
Поскольку шпага у него в руке, я не стала тратить время на традиционные церемонии с приветствиями, и проделала то, что давно придумала и многократно репетировала — в атакующей французской манере я стремительно сделала пару шагов вперед, одновременно одним быстрым движением выхватывая шпагу и не останавливаясь нанося удар. Моя шпага взвилась вверх, и, продолжая свой полет, сверху обрушилась на голову незнакомца. Опуская шпагу из высшей точки в лицо противника, я успела сделать короткое дополнительное Z-образное движение кистью, рассекая ему нос и щеку, и кажется, зацепив еще и его глаз самым краем острия моего клинка. Вот и все, первая кровь пролита. Победа. Дело пары секунд. Я столь же быстро отступила на три шага назад, разрывая дистанцию, и остановилась в защитной позиции, в традициях дестрезы, и сказала:
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
