Бруно Карара. Дракон и драгоценная семья

— Ничего личного, просто не люблю долго общаться со старухами.

Розалинда выдохнула, уступая место свои дочерям.

— Не называй маму старухой. тут же заявила мне Роза.

— Кому мама, а кому будущая тёща.

— Бруно, какая ещё будущая тёща? Ведь мне даже ещё предложение не сделал.

— Почему сразу тебе, Роза? Может быть я имел ввиду твою премилую сестрёнку? перевёл я взгляд на Линду.

— Буду я ещё с ящеркой какой-то семью заводить. сестра Розы демонстративно отвернулась.

— Вообще-то я дракон и мнение девушек меня совершенно не волнует. напомнил я.

— Роза, ну ты слышала? Вот он и показал свою истинную сущность. Он же настоящий тиран. Враг всех женщин.

— А ещё у меня есть собственный дом, и я на гитаре играть умею.

— Это ты ту палатку домом назвал?.. хмыкнула Линда. А гитары ты чаще ломаешь, чем играешь на них, да и тут каждый первый играть имеет.

— Так уж и каждый?

И тут Линда окликнула одного, второго, третьего, пятого и все ж ответили, что умею играть.

Нет, с местными определённо что-то не так.

Лучше бы их в детстве дисциплине учили, а не игре на гитаре.

За перепалкой поужинами кальмарами, фаршированными рисом и морепродуктами.

Девушки выпили по два бокала остатки содержимого бутылок я влил в себя, как и кьянти, что недопила их мать.

Линда отказалась идти ко мне, поэтому грот я покинул с Розой и гитарой, которую она умудрилась где-то для меня достать.

Забывшая времена своей юности гитара пахла солнцем.

На пробу взял аккорд.

Немного подкрутил колки.

Вновь взял.

Прозвучало гораздо лучше.

Аккорды простые, как дыхание, как мерный шум волн: C, G7, C, F, C, G7, C.

Не спешу, растягиваю каждый бас, чтобы звук плыл над водой, как серебряный след луны по морской глади.

Старая песня о том, как мир замирает, когда ты рядом с тем, кого любишь сама льётся из меня.

Sul mare luccica l'astro d'argento

Placida l'onda, prospero il vento

Venite all'agile barchetta mia,

Santa Lucia! Santa Lucia!

Следующая моя песня была родом из других мест, язык её был иным.

В ней не было сладких слов о луне и розах.

Была нежность, которая переросла в горечь.

Green sleeves was all my joy,

Green sleeves was my delight,

Green sleeves was my heart of gold,

And who but my lady green sleeves?

Только замолчала моя гитара, как вступила скрипка Розы.

Однажды ранним утром, в предрассветный час,

Когда гомон птичий не слышен,

Раздался девы-тролля тихий нежный глас,

Сладко рыцарю так говоривший:

Герр Маннелиг, герр Маннелиг, супругом будь моим,

Одарю тебя всем, что желаешь!

Что только сердцу любо, получишь в сей же миг,

Лишь ответь мне да иль нет?

Песня сменялась песней, история историей.

Мы пели о разном и всегда об одном.

Проснувшись от невозможно противного Бгюно, я задумался: может, и не зря тогда на стрельбище у Дедала, женщины голопузиков своих от меня прятали, потому что идея слопать одного конкретного представителя племени детей мне в конкретный данный момент не виделась такой чудовищной.

— Мы сейчас! хором прокричали в ответ мелкие.

— Сейчас! также хором добавили они же.

Я посмотрел на близняшек: на лицах было написано, что это манёвр был задуман ещё вчера.

Симон умолк, а мелкие начали приводить себя в порядок.

Хотя какой там порядок в их возрасте но девочки всегда девочки, вне зависимости от возраста

— Вы б хоть его что ли говорить нормально научили, а то позорище. для виду буркнул я, чтоб не наглели слишком, ведь просыпаться с красивой девушкой это одно дело, а рядом с этими мелкими, совсем другое.

О том, что зря я это, я понял, когда на меня обрушился поток абсолютно несвязных фактов о Симоне, которые по мнению близняшек должны были мне объяснить мою несостоятельность. Из более или менее относящегося к делу было то, что Захира учит его говорить нормально, а Росарии и так всё нравится.

Поднял я малышек наверх, и пошли мы вчетвером в грот: детей надо было покормить, а мне поговорить с Цирцеей.

По дороге размышлял над тем, что что-то уж слишком часто стал мелькать в моей жизни Симон.

— Бруно, смотрю вновь близняшки бегают. сказала ведьма, когда, оставив детей внизу, я заглянул к ней.

— Чем больше их, тем меньше Розы. не сказала ведьма, ведь я это и так знал.

— Путь бегают, пока могут, а то ведь скоро мы покинем остров, и, надеюсь, уже никогда не вернёмся.

— Твоя уверенность иногда радует меня, но потом я вспоминаю историю о том, как погиб обер-лейтенант Гюнтер фон Хальберштадт. Он ведь тоже был уверен в своей машине, но на одной вере нельзя летать: вера не изменит, не перепишет законы этого мира те времена прошли так давно, что даже я уже почти не верю в то, что они когда-то были

— Да, мотор может заглохнуть, расчалка не выдержать нагрузки, много ещё может приключиться в небе, ведь не смотря на все успехи люди по-прежнему гости в облачном океане но Дедал создал тело не гостя, а хозяина я знаю, это тело не подведёт, как не подведут навыки Серого Жнеца

— И всё же три личности в одном теле три личности, три будущих за пределами этого острова, за пределами Сансего возможно только одно будущее. Один выбор. медленно проговорила ведьма.

— Всех не спасти. Кем-то придётся жертвовать. Розой и Розалиндой ради близняшек. Близняшками ради Розы. Всеми ради Розалинды. не стала добавлять ведьма.

— И это выбор я уже сделал. Мы трое его уже сделали. Просто, даже зная, где тот причал, и чем всё закончится, я всё ещё ищу дорогу к нему.

— Я пожелаю тебе удачи, Бруно. Пожелаю. Пусть это лишь слова. Пусть. Может быть именно этих слов как раз и не хватало, чтобы склонить весы Судьбы в твою сторону.

Я с благодарностью поклонился.

— Этой ночью вновь вылет?

— Острову нужен защитник, Бруно.

— И он у него есть.

Ночь.

Взял Ischlerstutzen. Не стал прикреплять к груди. Полечу так.

Проверил ремни, слегка подтянул.

Поднялся в небо.

Я любил его.

Любил небо. Искренне, как, должно быть, любит моряк море.

Любил как можно любить лишь стихию, опасную, своенравную, но своим избранникам дарующую несравненное чувство свободы.

Ветер, бьющий в лицо, и рокот мотора.

Холодный дождь и обжигающее солнце.

Я любил небо во всех его проявлениях.

И оно мне отвечало взаимностью.

Пять тёмных точек на фоне тёмного неба.

Вооружённые силы Хайльберга, соотечественники и братья по оружию обер-лейтенанта Гюнтера фон Хальберштадта их Albatros D.III ни с чем не спутаешь: нижнее крыло было уже, чем верхнее, поэтому их часто звали полуторапланом. Фюзеляж полумонокок из фанеры гладкий, обтекаемый (фирменный знак фирмы Albatros) тоже трудно было с чем-то спутать.

Старые-добрые Albatros D.III, а не Albatros D.V, которые стали появляться ближе к концу войны, но имевшие те же проблемы, что и их предшественник внезапно отваливающиеся в воздухе крылья, поэтому пилотам запрещали выполнять sturzflug, крутое пике.

Их не должно быть в небе Адри-Атики.

Война окончена давно.

Теперь небо принадлежит Королевским ВВС Венделора.

Albatros D.III шли плотным строем.

И, похоже, ещё не успели заметить меня: она в отличии от меня всё же были людьми.

Я начал набор высоты, скрываясь в облаках.

Когда дистанция между нами составляла четверть километра, я произвёл выстрел.

Пуля ушла в крайний левый борт: пробила радиатор. Белый пар хлынул из-под капота. Самолёт качнулся, пилот начал снижаться. Один уже выведен из строя.

Albatros не успели понять, что их кто-то атаковал, а я уже пикировал вниз, переламывая на лету Ischlerstutzen.

Строй распался, но выбранная мной цель уже была обречена. Я нажал на спуск.

Почти в упор.

Тух!

Двигателю пришёл конец.

Второй самолёт пошёл вниз, туда, где чернели воды Адри-Атики.

Остальные ринулись на меня.

На полутора тысячах два Albatros зашли с разных сторон.

Я ушёл в крутой вираж и оказался у хвоста ведущего.

Два выстрела два попадания в двигатели.

Мои противники перестали быть угрозой, пытаясь удержать машины в воздухе.

Пятого я нагнал на восьмистах метрах над поверхностью.

Я видел, как он пытается уйти в облака.

Я догнал его и выстрелил в радиатор.

Пар смешался с дымом.

Остался всего один патрон (и не осталось бы ни одного, если бы не привычка всегда один держать в стволе).

Возможно, Дедал в чём-то был прав, когда критиковал, выбранный мной штуцер.

Возможно.

Лечу в Колыбель Дракона, лечу домой, вспоминая, старый, почти забытый разговор, ещё времён войны, о звене Albatros, которое было послано разыскать какой-то странный остров, но так и не вернулось.

Теперь я знаю название острова.

И я знаю почему звено так и не вернулось.

А ещё я знаю, что, как и многие обитатели неба Адри-Атики пилоты тех Albatros, нашли свой приют на Сансего.

Спать не хотелось, поэтому я взял гитару.

Подстроил немного.

Морской воздух был слишком немилосерден к бедняжке.

Взял аккорд.

Другой.

Нет, это нельзя было назвать песней.

Скорее я перебирал струны, умолкал, слушал плеск, слушал ветер, слушал звуки, что доносились со стороны Сан-Ферро.

В тишине слушал я песнь без слов о прошлом этой земли, а может быть она мне просто приснилась.

Слушайте, о смертные, ибо я буду петь не о героях, что убивают чудовищ, но о чудовище, которое было честнее героев.

Было это во времена, когда боги ещё ходили по земле, а смертные не смели поднимать глаз на золото бессмертных.

Далеко в море, там, где волны сливаются с небом, лежал остров, что не значился ни на одной карте. Остров тот был посвящён Кирке дочери Гелиоса, той, что знала травы и звёзды, той, что превращала дерзких в свиней, а смиренных в мудрецов.

Остров тот лежал рядом с Аидом, у самого края мира, где подземные реки выходят на поверхность, а тени умерших бродят по берегу, не зная, куда им пойти. И потому остров был порогом местом для тех, кто ещё не решил, жить ему или умереть. Для тех, кто заблудился между жизнью и смертью, между памятью и забвением.

Кирка призвала к себе Дедала величайшего из смертных мастеров, того, чьи руки знали, как вдохнуть почти жизнь в мёртвые материалы.

Дедал многомудрый для защиты острова сотворил ей Дракона.

Верно служил Дракон, остров Эй-я оберегая от любой угрозы, но пришло время, когда боги оставили землю совсем. Больше не взирали на дела смертных.

Помнили боги о службе верной Дракона. И в благодарность за службу Дракон был вознесён на небо, и стал созвездием.

Он извивается вокруг северного полюса, и никогда не заходит за горизонт. Его глаза две яркие звезды, которые не мерцают, ибо он не спит. Его хвост указывает путь путникам, а его молчание напоминание о забытом.

И сегодня, если вы посмотрите в ночное небо, вы увидите его. Он не говорит, не угрожает, не предупреждает. Он просто есть. Он граница, которую никто не может пересечь, потому что она уже не на земле, а небе.

В вышине, среди звёзд спал тот, кого хайльберцы звали Drache, а венделорцы Draco.

Дракон.

Дракон на небе.

Дракон на земле.

Один и тот же?

Разный?

Проснулся.

Без Симона и его противного Бгюно.

Задумался.

Без Симона и его Бгюно утро показалось каким-то неполным.

Полетел к причалам.

Малец нашёлся быстро.

Он с остальными многочисленными детьми острова занимался обработкой утреннего улова, уборкой лодок, а также любой прочей мелкой и грязной работой, за которую взрослые не взялись бы за те гроши, которые платились детям.

Сосредоточенность и старание, с которыми Симон драил палубу двухмачтовой брагоццо, не могли не вызвать уважение.

— Симон, долго ты тут ещё? с причала крикнул я пацану.

Можно было и красиво спикировать, сев на борт или антенну, к которой крепился парус, но рыбаки народ странный: сперва бьют, а только потом ругаются, что сильно отличает их от остальных местных.

Для драки или скандала сегодня особо настроения не было, поэтому и кричал я с причала.

— Бгюно! обрадовался малец мою появлению. Уже почти. А что?

Улыбка на чумазом лице мне понравилась.

Всё же в детях, в их этой глупой искренности и радости, есть что-то.

— Как закончишь жду в гроте.

— Бгюно, я ского.

— Помыться не забудь.

Симон развёл руками недовольно так, как бы говоря: когда это от меня воняло.

Дети даже когда обижаются всё равно продолжают смотреться весело.

— Не заставляй меня долго ждать. бросил я ему и взмыл в небо.

В гроте как это и бывает в ранний час было пусто.

Линды нигде не было видно, зато близняшки суетились: наводили порядок.

После сообщения о том, что скоро сюда должен заявиться Симон порядок они стала наводить ещё активнее.

Влил в себя несколько бутылок граппы и заказал обед.

Ни вкуса, ни лёгкости, даруемой хмелем.

Будто топливо в бак.

Близняшки справились со своими делами как раз к моменту, когда пришёл Симон.

Мокрый с ног до головы понятное дело, искупался.

— Что стоишь? За стол садись. прирыкнул я на мальца, чтоб он занял место за столом, где уже сидели я с близняшками.

Крупный окунь, запечённый в соли, как раз успел остыть. Я разделил его на три порции, доставшиеся мелким. Также на три порции разделил и отварной картофель, посыпанные зеленью и политый маслом.

Фокачча, чтобы удобнее её было макать в сок, который остался от рыбы и картофеля, оказалась мной порезана на тонкие ломтики.

Сделал вид, что не заметил, как Росария отделала кусочек от своей порции и положила на тарелку Симона. Потом пришлось притворяться, что я не заметил, как тоже само проделывает и Захира.

Симон в благодарность раскраснелся и всё умял.

После был мятный чай и марципановые шарики с орехами и виноградом внутри, вывалянные в кокосовой стружке.

— А что за дело? когда все сладости уже были почти умяты, наконец спросил Симон.

— А это так важно? ответил я вопросом на его вопрос. Главное ты с ним неплохо справляешься.

Симон, кажется, ничего не понял, в отличии от близняшек, которые потащили своего друга на улицу играть.

Цирцея наблюдала за всем сверху.

Хотел подняться, но она остановила меня жестом.

Сегодня остров в моих услугах не нуждается.

Что ж тогда пойду, погуляю.

Может быть Линду встречу.

Может быть ещё кого.

Моё хождение по острову вылилось в несколько безобидных шуток, которые, начавшись с криков и ругани быстро, переросли в добрую пьянку с обсуждением родных-близких, а также очень уж наглые попытки выдать незамужних знакомых девушек-женщин за меня. В такие моменты я даже был немного рад том, что утратил способность пьянеть, иначе бы к вечеру точно обзавёлся женой, а то и тремя-четырьмя, ведь, приняв предложение одного уважаемого человека, никак нельзя было бы отказать другому не менее уважаемому человеку.

А что поделать?

Война забрала слишком многое и слишком многих, вот и готовы родственнички оженить своих дочерей-сестёр на любом крокодиле.