Деньги не пахнут 3

 И в этих словах звучала истина. Воспитание, эпоха, окружение — всё это формировало стиль инвестиций куда сильнее, чем учебники или цифры на экране.

 Америка просыпалась медленно, и вместе с ней оживала память о поколениях, переживших бури и кризисы. Одни когда-то держались за недвижимость, другие — за золото или облигации, а самые молодые теперь, увлечённые грохотом криптобирж, с азартом бросались в виртуальные монеты и акции технологических компаний. У каждого поколения — своя привычка, своя зацепка за стабильность.

 Бумеры в Соединённых Штатах несли на плечах шрамы стагфляции семидесятых и обвал "Чёрного понедельника" 1987 года, поэтому и тянулись к надёжным активам, словно к тихой гавани. Прескотт не был исключением. Своё состояние он складывал по кирпичикам в сфере недвижимости, аккуратно и основательно, пока доходность не перестала расти. Тогда он решился войти в мир акций — поздно, но достаточно удачно, чтобы в итоге обзавестись собственным семейным офисом.

 — В биотехе и фарме всё решают первые деньги, — говорил он, словно читал лекцию. — Сегодня фармгиганты практически всё начальное исследование отдают на аутсорсинг. Главное — глаз набитый. Вот глянь на мой портфель: успех тридцать процентов. Среди стартапов это почти чудо, не находишь?

 — Тридцать процентов — невероятный результат, — прозвучало в ответ.

 — Ха-ха, может, везение новичка. Но однажды сорвал куш — двадцать четыре раза от вложенного на одной-единственной бумаге! — Прескотт вскинул подбородок, глаза сверкнули довольством.

 Здесь и крылась причина его азартного блеска. Случайная удача, внезапный выстрел, подаривший сладкий вкус непобедимости. Он продолжал уверять, что это просто интуиция, "чуйка", но за словами явно слышалось другое: "Разве не думаешь, что у меня талант?"

 Так рождается опасное заблуждение. Инвестиции кажутся простыми и щедрыми к новичкам. Две кнопки: "купить" или "продать". Две дороги: вверх или вниз. Даже полный профан получает шанс — пятьдесят на пятьдесят. Ни в музыке, ни в спорте, ни в кулинарии нет такой стартовой планки. Там начинаешь с нуля и годами набиваешь руку. А на бирже неопытный игрок может внезапно разбогатеть одним точным щелчком мыши.

 Но за этим скрывается простая правда: и обезьяна с монеткой достигнет того же результата.

 Опасность же в другом: первые победы внушают иллюзию, будто с каждым днём мастерство растёт, и завтра вероятность успеха станет не пятьдесят, а восемьдесят процентов. Ложная мечта. Даже матерые управляющие фондами, живущие этим десятилетиями, держатся на уровне шестидесяти процентов, и то лишь благодаря колоссальному опыту и дисциплине. Настоящие профессионалы давно смирились: ошибки будут всегда, половина шагов окажется в пустоту. Но искусство не в количестве попаданий, а в том, чтобы в редкие удачные удары вложить всё, отжать максимум, пробежать дистанцию до конца.

 Новички же, напротив, бросаются на всё подряд — суетливо, без расчёта, разменивая деньги на десятки ставок, словно дети, что гоняются за каждой падающей снежинкой. Конец у такой игры почти всегда одинаков — пустые карманы и горечь поражения.

 Озвучить эту мысль прямо было бы верхом бестактности. Потому на лице расцвела вежливая улыбка, а из уст полились осторожные комплименты:

 — Невероятный талант. С таким чутьём грех соперничать — боюсь, могу и без работы остаться....

 — Ха-ха, не стоит так уж рассыпаться в похвалах, — отмахнулся Прескотт, но по блеску глаз было ясно: слова пришлись по душе.

 Разговор тек плавно, словно лёгкое течение, и в нужный момент прозвучала давно заготовленная фраза:

 — Кстати, видел среди ваших вложений одну интересную компанию... "Теранос".

 Именно тут глаза Прескотта засияли особенно ярко.

 — Ах, Теранос! Акции этой компании выбирались лично!— голос Прескотта зазвенел самодовольством, словно хруст бокала в тишине.

 Сомнения, однако, витали в воздухе: слишком уж чувствовалась рука Реймонда, будто именно он подбросил богатому инвестору идею о молодой звезде, привлекающей внимание именитых фигур.

 — Удалось ли познакомиться с Холмс лично?

 — Нет, пока что.

 — Ха-ха! Ну, когда это случится, сразу поймёшь. Вот где настоящее обаяние. Говорят, Стив Джобс обладал такой же силой — умением искажать реальность....

 Сравнение с Джобсом прозвучало почти как обряд инициации. В каждом поколении находятся мечтатели, которые упорно ищут "нового Джобса". Но подобные гении появляются лишь вопреки логике, как редчайшие отклонения от нормы. Настоящий следующий "выдающийся" скорее всего окажется полной противоположностью самому Джобсу.

 Размышления эти пришлось спрятать глубоко внутрь, оставив на лице лишь маску заинтересованности, с чуть расширенными глазами. Пусть Прескотт тешит свои фантазии — гораздо важнее было понять, что именно притягивало инвесторов к Холмс.

 — Великие личности выделяются с самого начала. Кстати, знал ли ты, что её наставником был сам Эверетт?

 — Эверетт? Неужели тот самый, основатель The Oracles?

 — Да-да, именно он!

 На этот раз удивление было неподдельным. Эверетт — фигура почти мифическая, человек, стоявший у истоков программных баз данных и облачных технологий. Глыба, достигшая самой вершины мировой IT-индустрии.

 — Да, именно этот Эверетт каждое воскресенье встречался с Холмс, давал советы и даже стал одним из первых инвесторов. Он в буквальном смысле вырастил её в самые ранние годы.

 От этого известия воздух в комнате будто стал плотнее. Оказалось, за её спиной всё это время стоял настоящий гигант.

 — И это ещё не всё. Семья Ламберт тоже вошла в число первых инвесторов.

 Челюсть сама собой напряглась. Имя Ламбертов в Силиконовой долине произносилось с уважением, как заклинание. За три поколения они открыли миру HartMail, SkypeZ, Teslan и Bawidu. Если уж они разглядели в девушке искру, то недооценить её было невозможно.

 — И к тому же, в Стэнфорде она проходила стажировку у профессора Каррингтона.

 Вспомнилось множество судебных процессов: химик мирового уровня, эксперт, чьё слово решало судьбы корпораций. Благодаря его свидетельству одна компания, выпускавшая контрацептивы, выплатила миллиарды и рухнула в пропасть банкротства. В другом деле он помог выиграть рекордные 6,6 миллиарда против табачного гиганта. И теперь выяснилось, что именно Каррингтон первым признал талант Холмс.

 — Во время стажировки в Азии, во время эпидемии SARS, она увидела толпы пациентов. Тогда и подумала: "В век высоких технологий диагностика не должна опираться на примитивные шприцы и ватные палочки". Так и родилась идея объединить нанотехнологии, микрофлюидику, медицину и химию. Услышав это, Каррингтон заявил: "Эта девчонка — новый Билл Гейтс или Стив Джобс". Более того, именно он подтолкнул её основать компанию.

 Истории складывались в оглушительный хор восторгов. IT-титаны, венчурные магнаты, академические светила — все говорили о Холмс с одинаковым восторгом. Это было похоже на то, как если бы юного футболиста одновременно поддерживали Месси и Роналду.

 Когда разговор слегка выдохся, пришло время осторожно направить его в нужное русло.

 — Потрясающе.... Невероятно, что столь влиятельные люди так рано признали её гением....

 — Вот именно. Видишь ли, публика редко умеет распознать подлинного гения вовремя. Большинство замечает их лишь в подростковом возрасте. Но настоящие визионеры улавливают талант в зародыше. Вот тогда и нужно инвестировать, чтобы получить максимум.

 — Ты абсолютно прав. Хотя....

 Фраза намеренно осталась повисшей, глаза отвелись в сторону, будто слова застряли на полпути.

 — В чём дело? Кажется, есть что-то на уме.

 Прескотт, как и ожидалось, проглотил наживку.

 Настал момент аккуратно вложить следующий крючок:

 — Понимаешь... дело в алгоритме....

 Тёплый свет лампы отражался в бокалах, наполняя кабинет мягким золотистым свечением. Взгляд Прескотта на мгновение потускнел, когда прозвучали слова:

 — Алгоритм настоятельно советует вывести вложения из Theranos. Либо хотя бы значительно сократить долю.

 На лице собеседника мелькнуло замешательство — лёгкая тень пробежала по глазам, как порыв ветра по глади воды. Для Прескотта эта компания была настоящей жемчужиной в портфеле, самой перспективной из всех. Но красные сигналы, подаваемые системой с точностью 80% и общей доходностью в 630%, трудно было проигнорировать. Даже если в глубине души он не доверял холодным цифрам, сомнение уже начало медленно оседать в его мыслях.

 — И в чём же причина? — в голосе зазвенела сталь.

 — Есть два фактора риска, способных вызвать сильнейшую волатильность.

 — Какие именно?

 Прескотт наклонился вперёд, в интонации прорезался нажим. Атмосфера сгущалась, словно воздух стал суше, а гул далёкого кондиционера обрёл резкость. Слишком резкий ответ мог вызвать обратный эффект, поэтому пауза затянулась.

 — Ну... даже не знаю, стоит ли говорить....

 — Говори.

 Он не отпускал, тянул за ниточку, пока лицо его постепенно смягчалось, а в голосе появился оттенок мягкого убеждения. И только тогда слова прозвучали осторожно:

 — Прежде всего — отсутствие клинических данных.

 — Клинических? — брови Прескотта удивлённо приподнялись.

 — Нет результатов испытаний с фармацевтическими компаниями.

 Эти слова прозвучали, как удар по тишине, но Прескотт, не моргнув, отмахнулся:

 — Пустяки. Наверное, формальности.

 — Но отсутствие этих документов — факт. А без них риски становятся слишком высокими.

 Взгляд его смягчился, в голосе появилась нотка наставничества, словно старший разговаривал с неопытным учеником:

 — В нашей сфере задержки с документацией — обычное дело. Ждать бумаг — значит упускать возможности. Вкладываются те, кто действует первым. Излишняя осторожность может обернуться потерей колоссальных перспектив.

 Тон напоминал лекцию, ироничное покровительство сквозило в каждом слове. Но спорить в этот момент не имело смысла — стоило лишь закрепить мысль.

 — Тем не менее, для управления рисками наличие клинических подтверждений критично.

 — Отсутствие бумажки не отменяет технологию.

 А вот в этом и крылась опасность. Подобной технологии в реальности просто не существовало. Но напрямую заявить это — означало бы поставить себя в тупик. Доказать невозможность изобретения в тот момент было нельзя. Оставалось идти по тропе, где можно добыть веские факты, — по линии клинических испытаний.

 — Но профессор Каррингтон уже подтвердил жизнеспособность технологии.

 — Технология и клинические результаты — разные вещи.

 Взгляд Прескотта стал жёстким, почти обличающим: "Кто ты такой, чтобы сомневаться в Каррингтоне?" Его вера в знаменитого профессора была безоговорочной, почти религиозной.

 Открыто спорить было бы глупо. Пришлось выбрать обходной путь:

 — Ни в коем случае. Безусловно, профессор прав. Речь вовсе не о технологии, а о проверке её в реальных условиях.

 Чтобы донести мысль, потребовалась метафора:

 — "Представь автомобиль. В лаборатории он работает идеально — двигатель шепчет, система безупречна. Каррингтон видел этот образец в стенах лаборатории. Но ни одна машина не выйдет на дорогу без испытаний в реальном движении. В контролируемой среде всё может выглядеть идеально, но стоит выехать на трассу — и всплывают новые проблемы. У Theranos нет этих "дорожных тестов". Нет клинических данных.

 Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. В кабинете стало тише, даже часы на стене будто зашептали медленнее.

 — ....

 Прескотт молчал, и только в глубине взгляда мелькнула лёгкая трещина в уверенности.

 Тяжёлый воздух комнаты словно задрожал от сказанного:

 — Theranos утверждает, что испытания начались ещё семь лет назад. Но с тех пор — тишина. Неизвестно, завершён ли процесс и результаты спрятаны в стол, тянется ли работа по сей день, или же проект попросту похоронили на полпути. В такой мутной ситуации риск становится чрезмерным, и алгоритм отчётливо сигнализирует — инвестиции крайне опасны.

 Прескотт не перебил сразу. Молчание растянулось, и в этой паузе чувствовалось, что факты задели, пробрались под броню уверенности.

 — Каррингтон когда-либо прямо утверждал, что испытания прошли идеально?

 Разница между лабораторным успехом и клиническими доказательствами висела в воздухе, словно острый запах озона после грозы. Наконец, Прескотт пожал плечами, стараясь говорить небрежно:

 — Помнится, он больше говорил о прорывных технологиях....

 — Можно связаться с ним и уточнить?

 Кивок, осторожный и выверенный. Но пришлось развить мысль:

 — И если получится... лучше бы получить подтверждение письменно.

 На этот раз на лбу собеседника залегла складка, словно резаная тень. Пришлось добавить, почти извиняясь:

 — Положение слишком скользкое. Формально числюсь в Goldman и не имею полномочий напрямую запрашивать документы у Theranos. Компания закрытая, она не обязана раскрывать детали посторонним. Но вот официальный инвестор — другое дело.

 Люди не любят оставлять следы в переписке — это аксиома. Убедить его было жизненно необходимо.

 — Я вовсе не утверждаю, что в компании есть проблема. Возможно, испытания идут, а отчётность задерживается. Но если всё подтвердится и риски исчезнут — тогда капитализация может спокойно достичь десяти миллиардов.

 — Десяти миллиардов...? — слова прозвучали у Прескотта почти шёпотом.

 — Да. Но без ясности по клиническим результатам оценка будет гаданием на кофейной гуще.

 Наконец он сдался:

 — Ладно. Сделаем так.

 В голосе слышалась надежда — возможно, в глубине души Прескотт сам хотел увидеть доказательства.

 Но тут же, сжав руки, он повернулся вновь:

 — Хорошо, первый риск понятен. А второй?

 Неловкая пауза снова повисла. Тема была щекотливой, будто разговор о болезни за праздничным столом.

 — Ну... дело вот в чём. Любое медицинское оборудование обязано пройти сертификацию FDA перед выходом на рынок.

 Прескотт моргнул, словно не понял, зачем ему напоминают очевидные вещи.

 — Newton от Theranos не получил одобрения FDA.

 Тишина опустилась глухим покрывалом.

 — Что значит — не получил?

 — Запрос в FDA дал прямой ответ. Newton не только не сертифицирован — даже заявки на рассмотрение не подавали.

 Глаза Прескотта расширились, а в голосе прорезалась дрожь раздражения:

 — Не может быть! Ошибка! Лично от Холмс слышал, что всё оформлено.