Удушье

Что если ты будешь достаточно есть и спать, то больше тебе хотеться не будет.

Что если тебя полюбит достаточно много людей, то ты перестанешь нуждаться в любви.

Что ты способен когда-нибудь стать достаточно умным.

Что когда-нибудь у тебя может быть достаточно секса.

Все это стало целями маленького мальчика. Иллюзиями, которые останутся с ним на всю жизнь. Все эти обещания он разглядел в улыбке толстяка.

Ну и после того, всякий раз, когда ему становилось страшно, грустно или одиноко; в каждую ночь, когда он просыпался в панике в очередном приемном доме, его сердце колотилось, а постель была сырой; в любой день, когда он отправлялся в школу в новых краях; всякий раз, когда мамуля возвращалась забрать его, в любом промозглом номере мотеля; в каждой взятой напрокат машине, — мальчик вспоминал все ту же дюжину фоток нагнувшегося толстяка. Обезьяну с каштанами. И малолетнего говнюка такое сразу же успокаивало. Оно показывало ему, насколько храбрым, сильным и счастливым способен стать человек.

И что пытка будет пыткой, а унижение — унижением, только если ты сам решишь страдать.

"Спаситель" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

И вот ведь смешно: как только кто-то спасает тебя, первое, что хочется сделать — спасти других. Всех людей. Каждого.

Малыш никогда не узнал имя этого человека. Но никогда не забывал ту улыбку.

"Герой" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Глава 6

В следующий раз, когда прихожу навестить маму, я по-прежнему Фред Гастингс, ее государственный защитник, и всю дорогу она мне поддакивает. Пока не сообщаю ей, что до сих пор не женат, а она говорит, мол, это позор. Потом включает телевизор, какую-то мыльную оперу, ну, знаете, где настоящие люди прикидываются фуфельными, с надуманными проблемами, а настоящие люди наблюдают за ними, чтобы забыть свои настоящие проблемы.

В следующий визит я по-прежнему Фред, но уже женатый и с тремя детьми. Это уже лучше, но трое детей... многовато. Людям следует ограничиваться двумя, замечает она.

В следующий визит у меня уже двое.

С каждым визитом ее под одеялом остается все меньше и меньше.

С другой стороны, все меньше и меньше Виктора Манчини сидит на стуле у ее кровати.

На следующий день я снова я, и проходит всего несколько минут до момента, когда мама звонит и вызывает медсестру, чтобы та провела меня обратно в холл. Мы сидим молча, потом я беру куртку, а она зовет:

— Виктор?

Говорит:

— Должна тебе кое-что сказать.

Скатывает из пуха катышек между двух пальцев, скручивает его, делая меньше и туже, потом наконец, поднимает на меня взгляд и спрашивает:

— Помнишь Фреда Гастингса?

Да уж помню.

У него сейчас уже жена и двое замечательных детей. Так приятно, говорит она, увидеть, как жизнь работает на хорошего человека.

— Посоветовала ему купить землю, — говорит мама. — Новой они уже нынче не производят.

Спрашиваю ее, кто такие эти "они", — а она еще раз жмет кнопку вызова медсестры.

На выходе обнаруживаю доктора Маршалл, которая ждет в коридоре. Она стоит тут же, прямо у двери моей мамы, пролистывая записи на планшетке, и поднимает на меня взгляд: глаза уже спрятаны за толстыми стеклами очков. Рука быстро выщелкивает и отщелкивает авторучку.

— Мистер Манчини? — спрашивает. Складывает очки, кладет их в нагрудный карман халата и сообщает. — Нам обязательно нужно обсудить случай вашей матери.

Трубку для желудка.

— Вас интересовали другие варианты, — говорит она.

Из двери медпункта дальше по коридору за нами наблюдают три сотрудницы, склонив головы друг к другу. Одна, по имени Дина, зовет:

— Покатать вас двоих в колясочке?

А доктор Маршалл отзывается:

— Займитесь, пожалуйста, своим делом.

Мне она шепчет:

— На всяческих мелких операциях персонал начинает вести себя так, словно они еще в медучилище.

Эту Дину я имел.

См. также: Клер из Ар-Эн.

См. также: Перл из Си-Эн-Эй.

Волшебство секса — обладание без обузы владения. Сколько женщин домой не води — со складским местом никогда проблем не возникает.

Доктору Маршалл, ее ушам и нервным рукам, сообщаю:

— Не хотелось бы, чтобы ее кормили насильно.

Сестры продолжают наблюдать за нами, доктор Маршал берет меня под руку и уводит от них со словами:

— Я общалась с вашей матерью. Какая женщина! Эти ее политические акции. Все эти демонстрации. Вы ее, наверное, очень любите.

А я отвечаю:

— Ну, не сказал бы, что прям так уж.

Мы останавливаемся, а доктор Маршалл что-то шепчет так, что мне приходится придвинуться поближе, чтобы расслышать. Слишком поближе. Медсестры продолжают наблюдать. А она выдыхает мне в грудь:

— Что если бы нам удалось полностью вернуть разум вашей матери?

Выщелкивая и отщелкивая ручку, продолжает:

— Что если бы нам удалось сделать ее умной, сильной, энергичной женщиной, какой она была в свое время?

Мою мать, такой, какой она была в свое время?

— Это может оказаться возможным, — замечает доктор Маршалл.

И, даже не думая, как такое прозвучит, я говорю:

— Боже упаси.

Потом прибавляю как можно быстрей, что затея, пожалуй, не так уж и хороша.

А вглубь по коридору медсестры хохочут, зажав рты руками. И даже с такого расстояния можно разобрать слова Дины:

— Это послужит ему отличным уроком.

В мой следующий визит я по-прежнему Фред Гастингс, и мои двое детей приносят из школы сплошные пятерки с плюсом. На этой неделе миссис Гастингс красит нашу столовую в зеленый.

— Голубой лучше, — возражает мама. — Если речь идет о комнате, в которой ты собираешься держать пищу.

После этого столовая становится голубой. Мы живем на Восточной Сосновой улице. Мы католики. Деньги храним в Городском первом федеральном. Ездим на "Крайслере".

Все по велению моей мамы.

В следующую неделю я начинаю все записывать, все подробности, чтобы от этой недели до следующей не позабыть, кто я да что я. "Гастингсы во все праздники ездят отдыхать на озеро Робсон", пишу. Мы ловим рыбу на блесну. Болеем за "Пэккерсов". Никогда не едим устриц. Покупаем участок. Каждую субботу я первым делом сажусь в зале и штудирую записи, пока медсестра идет посмотреть, не спит ли мама.

Стоит мне войти в комнату и представиться Фредом Гастингсом — она тычет пультом в телевизор и выключает его.

Самшит вокруг дома ничего, учит она, но вот бирючина — лучше.

А я все записываю.

Люди высшего сорта пьют только скотч, говорит она. Водосток прочищайте в октябре, а потом в ноябре повторно, говорит. Оберните воздушный фильтр в машине в туалетную бумагу, чтобы прослужил дольше. Вечнозеленые подрезайте только после первых заморозков. На растопку лучше всего идет зола.

Записываю все. Составляю опись того, что от нее осталось: пятна, морщины, ее набухшая или пустая кожа, чешуйки и сыпь, — и пишу себе напоминания.

Ежедневно: носи крем от солнца.

Крась седину.

Не сходи с ума.

Ешь меньше жирного и сладкого.

Побольше качай пресс.

Не начинай забывать всякую всячину.

Подрезай волосы в ушах.

Принимай кальций.

Увлажняй кожу. Ежедневно.

Заморозь время на одном месте навеки.

Не старей, черт тебя дери.

Она спрашивает:

— Ничего не слышно от моего сына, Виктора? Помнишь его?

Прекращаю писать. У меня болит сердце, но я уже забыл, к чему бы это.

Виктор, рассказывает мама, никогда ее не навещает, а если и приходит — то не слушает. Виктор вечно занят, рассеян и на все ему плевать. Он вылетел из медицинского, и делает из своей жизни полнейший хаос.

Она подбирает пух с одеяла.

— У него какая-то работа с минимальной зарплатой, экскурсоводом, или что-то такое, — рассказывает. Она вздыхает, и ее жуткие желтые руки нашаривают пульт от телевизора.

Спрашиваю: разве Виктор за ней не присматривал? Разве нет у него права жить собственной жизнью? Говорю: а может быть, Виктор так занят, потому что каждый вечер он куда-то идет и в буквальном смысле убивает себя, чтобы оплатить счета за ее постоянный уход. Это минимум три штуки баксов каждый месяц, на минутку. Может, как раз поэтому Виктор бросил учебу. Говорю — просто возьмем и предположим: может быть, Виктор, черт его дери, делает все, что в его силах.

Говорю — может, Виктор делает больше, чем кажется некоторым.

А мама улыбается и отвечает:

— Ах, Фред, ты все тот же защитник безнадежно виновных.

Мама включает телевизор, а на экране прекрасная женщина в сверкающем вечернем платье бьет другую прекрасную молодую женщину бутылкой по голове. Бутылка даже не примяла ей волосы, но женщина теряет память.

Может быть, Виктор разбирается с собственными проблемами, говорю.

Первая прекрасная женщина перепрограммирует женщину с амнезией на мнение, что та — робот-убийца, который должен выполнять распоряжения прекрасной женщины. Робот-убийца с такой охотой принимает свое новое обличье, что даже интересно становится: может, она просто разыгрывает потерю памяти, а так вообще — всегда искала удобный повод мочить людей направо-налево.

Разговоры с мамой, злость и негодование будто сливаются по стоку, пока мы сидим и это наблюдаем.

Мама в свое время подавала на стол омлеты с налипшими черными хлопьями покрытия со сковородки. Она готовила в алюминиевых кастрюлях, а лимонад мы пили из алюминиевых кружек, мусоля их гладкие холодные ободки. Подмышки мы душили дезодорантом на основе солей алюминия. Сто пудов, были тысячи путей, по которым мы пришли бы к этой же точке.

В рекламном перерыве мама просит назвать ей хоть один хороший факт из личной жизни Виктора. Как он развлекается? Кем видит себя в следующий год? В следующий месяц? В следующую неделю?

Пока что понятия не имею.

— И какого же черта ты хочешь сказать, — спрашивает она. — Мол, Виктор каждый вечер себя убивает?

Глава 7

Как только официант уходит, я подцепляю на вилку половину филейного бифштекса и целиком пихаю ее себе в рот, а Дэнни просит:

— Братан, — говорит. — Не надо здесь.

Вокруг нас едят люди в броских шмотках. Со свечами и хрусталем. С полным набором вилочек специального назначения. Никто ничего не подозревает.

Мои губы трещат, пытаясь сомкнуться вокруг ломтя бифштекса, мясо соленое и сочное от жира с молотым перцем. Язык мой отдергивается, чтобы освободить больше места, и рот наполняется слюной. Горячий сок и слюни пачкают мне подбородок.

Люди, которые заявляют, что говядина тебя убьет, не разбираются в этом и наполовину.

Дэнни быстро осматривается и говорит, цедит сквозь зубы:

— Ты жадничаешь, друг мой, — трясет головой и продолжает. — Братан, нельзя же обманом заставлять людей, чтобы тебя любили.

Около нас сидит женатая пара с обручальными кольцами и седыми волосами, они едят не поднимая глаз, каждый опустил голову, читают программку одной и той же пьесы или концерта. Когда у женщины заканчивается вино, она тянется за бутылкой и наполняет собственный бокал. Ему не наливает. На ее муже часы с массивным золотым браслетом.

Дэнни наблюдает, как я разглядываю пожилую пару и грозится:

— Я скажу им, клянусь.

Он высматривает официантов, которые могли бы нас узнать. Пялится на меня, выставив нижние зубы.

Кусок бифштекса так велик, что я не могу свести челюсти. У меня раздулись щеки. Губы туго вытягиваются, чтобы сомкнуться, и мне приходится дышать носом, пока я пытаюсь жевать.

Официанты тут в черных пиджаках, каждый с красивым полотенцем, перекинутым через руку. Живая скрипка. Серебро и фарфор. Мы обычно не делаем такого в подобных заведениях, но список ресторанов у нас заканчивается. В городе ровно столько-то мест, где можно поесть, и не больше, — а это уж точно такой трюк, который нельзя повторить в одном заведении дважды.

Отпиваю чуток вина.

За другим соседним столиком молодая пара принимает пищу, держась за руки.

Быть может, сегодня вечером это окажутся они.

За другим столиком, глядя в пустое пространство, ест мужчина в костюме.

Быть может, сегодня вечером героем станет он.

Отпиваю еще вина и пытаюсь проглотить, но бифштекса слишком много. Он застряет, уперевшись мне в стенку глотки. Я перестаю дышать.

В следующий миг мои ноги так резко выпрямляются, что стул летит из-под меня вверх тормашками. Руки цепляются за глотку. Стою, таращась на разрисованный потолок, закатываю глаза. Подбородок мой выпячивается далеко вперед.

Дэнни лезет с вилкой через столик, чтобы стащить у меня брокколи, и заявляет:

— Братан, ты сильно переигрываешь.

Быть может, это окажется восемнадцатилетний помощник официанта, или парень в вельветовых брюках и водолазке, но один из этих людей будет оберегать меня всю свою жизнь как зеницу ока.

Люди уже привстали на сиденьях стульев.

Быть может, женщина в платье с корсажем и длинными рукавами.

Быть может, длинношеий мужчина в очках с тонкой оправой.

В этом месяце я получил три именинные открытки, а ведь еще даже не пятнадцатое число. В прошлом месяце было четыре. В позапрошлом — шесть именинных открыток. Большую часть этих людей я не помню. Благослови их Господи, — но вот они меня не забудут никогда.

Из-за того, что не дышу, у меня на шее набухают вены. Лицо краснеет и наливается жаром. Пот струится по лбу. От пота мокнет рубашка на спине. Крепко обхватываю себя за глотку обеими руками, — универсальный знак языка жестов, "кто-то задыхается насмерть". Я до сих пор получаю именинные открытки от людей, которые даже не говорят по-английски.

Первые несколько секунд все обычно высматривают, кто же сделает шаг вперед и станет героем.

Дэнни лезет, чтобы стащить вторую половину моего бифштекса.

По-прежнему крепко обхватив руками глотку, тянусь и пинаю его в ногу.

Дергаю галстук.

Рву верхнюю пуговицу воротничка.

А Дэнни отзывается:

— Эй, братан, больно же.

Помощник официанта отшатывается обратно. Ему героизма не хочется.

Скрипач и стюард ресторана идут голова к голове, несутся в мою сторону.

По другую сторону, через толпу проталкивается женщина в коротком черном платьице. Спешит мне на помощь.

По другую сторону, мужчина сдирает с себя вечерний пиджак и кидается вперед. Откуда-то еще доносится крик женщины.

Такое никогда не занимает много времени. Все приключение длится одну-две минуты, это предел. И очень хорошо, потому что именно на столько я могу задержать дыхание с набитым ртом.

Мой первый выбор — пожилой мужчина с массивными золотыми часами, как человек, который сэкономит нам день, взяв на себя счет за наш ужин. Мой личный выбор — та, в коротком черном платьице, по той причине, что у нее красивые буфера.

Даже если приходится самим платить за наши порции: я считаю, чтобы делать деньги — нужно деньги вкладывать, так?