Мария Стюарт, соперница Елизаветы

— Я же сказал вам, что давно его знаю, — нашёлся Энтони. — Мы подолгу беседовали с ним, и он был со мной достаточно откровенен; мы стали бы друзьями, если бы не разница в возрасте.

— Как всё это не похоже на моего опекуна: откровенность, задушевные беседы, — покачала головой Джейн. — Вы его ни с кем не спутали?

— Как можно! После такого долгого знакомства...

— Извините, но сколько же вам лет? — перебила его Джейн.

— Двадцать пять.

— И как давно вы знакомы с моим опекуном?

— Боже мой, милая леди, можно подумать, что вы обучались искусству допросов в школе сэра Френсиса! — принужденно засмеялся Энтони. — Зачем понимать мои слова буквально? Когда я говорю "давно", это означает исключительно моё собственное восприятие времени: господи, да для меня и год назад — уже очень давно! К тому же, бывает ведь и так, согласитесь, что год пролетает как час, а час тянется как год. Другой раз, зная человека всего пять минут, вы будто всю жизнь с ним знакомы, а бывает и наоборот — вы всю жизнь с ним знакомы, а совсем его не знаете.

— К какой вере вы принадлежите? Вы католик? — продолжала спрашивать Джейн.

— Как вы догадались?

— Мой опекун не стал бы водиться с протестантом.

— Вы правы. Я католик, — но благодаря нашей мудрой королеве теперь это не является преступлением. Не собираясь возвращаться в лоно католической церкви, Елизавета не преследует сторонников апостольской веры... Ведь королева не собирается возвращаться в лоно католической церкви? — Энтони посмотрел на Джейн.

— Полагаю, что нет.

— Так я и думал, она похожа на своего отца, — пробормотал он.

— Что вы сказали?

— Нет, нет, ничего!

— Да, мой опекун — католик, но я придерживаюсь евангелического вероисповедания, — с некоторой гордостью произнесла Джейн. — В этой вере меня крестили и в ней я воспитана. Быть может, опекун потому и невзлюбил меня, что я не католичка.

— Вы ошибаетесь, он вас любит, — возразил Энтони. — Если бы вы могли услышать, с какой теплотой и нежностью он отзывался о вас, — вы бы сами поняли, что он вас любит.

Джейн недоверчиво покачала головой и промолчала.

— Однако оставим старика в покое, поговорим о нас, — Энтони взял её руку в ладони и поднес к своим губам. — Джейн, милая Джейн, я полюбил вас с первого взгляда, с той самой минуты, когда впервые увидел вас во дворце...

— На Рождество три года назад? — с улыбкой переспросила Джейн, снова вспомнив сэра Роберта.

— Почему на Рождество три года назад? — удивился Энтони.

— Так просто, пришло в голову... Извините, я вас перебила.

— Во дворце тогда было много дам и девиц, но я видел лишь вас одну. Так бывает, когда вы входите в сад, где растёт множество пышных цветов, но вы не можете отвести взор от одного цветка, который чем-то неуловимым глубоко тронул ваше сердце и заставил вас не замечать иных красот, кроме его нежной красоты. Так бывает, когда вы едете по горам и вдруг среди их великолепия попадаете в тихую скромную долину, которая неизъяснимым образом в одно мгновенье становится для вас самым желанным местом на земле. Так бывает, когда вы смотрите на небо, где в ночной синеве блещут тысячи звёзд, но вы видите только одну, которая своим неповторимым сиянием озаряет вашу душу и заставляет её плакать от счастья.

О, Джейн, если бы я был поэтом, я написал бы для вас стихи, которые пылали бы от любви, как пылает сердце в моей груди; если бы я был музыкантом, я сочинил бы для вас песню о любви и сыграл бы мелодию к ней на струнах моей души; если бы я был художником, я написал бы ваш портрет, чтобы все люди смогли увидеть вас такой, какой вижу вас я! Они увидели бы ваши темные волосы и чёрные глаза, белоснежную кожу, тонкие линии лица, лебединую шею и стройный стан, — они поняли бы, что вас нельзя не полюбить. О, если бы я мог передать вам свои чувства! Они не выдуманные, они настоящие, — и они зажгли бы любовь в вашем сердце! — вскричал Энтони.

— Вы это уже говорили. Прошу вас, будьте проще, и не надо этого кривлянья, что принято сейчас среди джентльменов из числа придворных. Я выросла вдали от двора, мне такое поведение неприятно, — сказала Джейн. — Энтони, вы мне не безразличны, потому я принимаю ваши письма, прихожу на встречи с вами, — но постарайтесь не разочаровывать меня, если хотите, чтобы я полюбила вас.

— Ваша искренность глубоко трогает меня, — Энтони поцеловал ей руку. — Я постараюсь заслужить вашу любовь.

— Будем молить Бога, чтобы Он не оставил нас, — со вздохом отвечала Джейн. — А теперь прощайте, мне пора возвращаться во дворец.

— Но позвольте и мне спросить вас: каким образом вам удалось стать приближенной королевы? — Энтони не отпускал руку Джейн. — По слухам, Елизавета в вас души не чает и доверяет вам свои интимные секреты.

— Её величество слишком добра ко мне, — вздохнула Джейн. — Когда мой опекун привёз меня ко двору, кто-то рассказал королеве о том, что я сирота и у меня нет ни одного родного человека на свете. Её величество велела привести меня к ней, — как она сама потом призналась, собираясь подыскать мне достойного жениха, — но после разговора со мною внезапно переменила своё решение и оставила меня при себе. У королевы очень доброе сердце, какие бы мерзкие слухи не распространялись о ней.

— О, да, многие люди могли бы рассказать, как добра королева Елизавета, — жаль, что большинство из них уже покинуло этот мир, — прошептал Энтони.

— Что вы, милорд?

— Нет, ерунда. Не было, нет, и не будет в Англии лучшего монарха, чем Елизавета, — пусть Господь дарует её долгие лета! — громко сказал он.

Часть 2. Тихий замок

На берегу медленной реки, петляющей между пологими холмами, стоял старый замок. Он как будто дремал среди покоя и тишины изумрудных лугов, покрытых редкими дубовыми рощами и кустами вереска. Замку было почти пятьсот лет: его построили после первого крестового похода, через двести лет после этого переделали — и больше не трогали. Его стены позеленели от времени и ото мха, пробивающегося сквозь трещины в камнях; на его башнях тонкие кривые деревца цеплялись за крошечные островки земли, нанесённой сюда ветром, — но больше всего ему вредила сырость: в здешних местах часто выпадали густые туманы, а по ночам даже летом были заморозки.

От всепроникающей сырости не спасали ни камины, ни факелы, горевшие днём и ночью; для того чтобы спасти платья королевы от плесени, в гардеробной ставили железные жаровни с углями, но уголь тоже был сырым и поэтому в воздухе стоял чад и слышался отчётливый запах угарного газа. Служанки, одевавшие королеву, задыхались и кашляли, но Мария стойко переносила все неприятности: как и подобает истинной королеве, она никогда не жаловалась на бытовые неудобства.

— Костюм для верховой прогулки, пожалуйста, — сказала она служанкам. — Нижнее платье кремовое, с отложным воротником без пуговиц. Верхнее — коричневое, со шлейфом, с прорезями на рукавах... Мне нравится коричневый цвет, Бесс, — повернулась Мария к своей фрейлине. — Броские цвета любят выскочки, да женщины, лишенные вкуса: я слышала, что Елизавета обожает одеваться во всё красное.

— Но, мадам... — фрейлина многозначительно кивнула на служанок.

— Ах, оставь эти предосторожности! — вскричала Мария с некоторым раздражением. — Чего мне бояться? Меня и так держат здесь на положении пленницы — даже на верховую прогулку я должна испрашивать особое разрешение у сэра Эмиаса, а он, можешь не сомневаться, обязательно ставит об этом в известность Лондон. Мой бог, сколько хлопот из-за всеми покинутой королевы! Впрочем, это доказывает, что моя незаконнорожденная кузина понимает, какой грех она совершает. В моём роду сорок поколений королей и королев, а она — дочь женщины самого низкого происхождения. Если бы Анна Болейн не запрыгнула в постель к королю Генриху, кто бы сейчас помнил об этой Анне? Она совратила Генриха, она совратила страну; она была блудницей и еретичкой. Хорошая мать у нынешней правительницы Англии! Дочь греха, рожденная в грехе, несущая на себе проклятие греха — вот кто такая Елизавета!

— Но, мадам...

— Я знаю, что ты хочешь сказать, Бесс. Надо быть милосердными и прощать своим врагам зло, которое они нам причинили. Я прощаю и молю Господа, чтобы Он тоже простил их, — Мария подняла глаза ввысь, — однако я не монахиня и не давала обет отречения от мирской жизни. Имею я право хотя бы высказаться?.. Боже мой, что у меня на голове! — воскликнула она, искоса взглянув на себя в зеркало. — Елизавета так скупа, что мой штат сократили до неприличия: вместо нормального парикмахера ко мне приставили какого-то деревенского цирюльника. Ты поможешь мне, Бесс, убрать волосы под шляпу?

— Конечно, мадам. У вас чудесные волосы, — фрейлина отступила немного назад, пропуская служанку, которая несла сапожки для верховой езды. — Вы такая красивая женщина, — мужчины, наверно, всегда преклонялись перед вами.

— Нет, нет, другие сапоги! Эти на два тона отличаются по цвету от платья, их нельзя надеть, — сказала Мария служанке. — Да, у меня было немало поклонников, — улыбнулась она фрейлине. — Во Франции из-за меня дрались на дуэлях; Пьер Ронсар, величайший из поэтов, посвящал мне стихи, его друг дю Белле написал в мою честь восторженную оду:

Чтобы, как в зеркале, обвораживая нас,

Явить нам в женщине величие богини,

Жар сердца, блеск ума, вкус, прелесть форм и линий,

Вас людям небеса послали в добрый час.

Природа, захотев очаровать наш глаз

И лучшее затмить, что видел мир доныне,

Так много совершенств собрав в одной картине,

Все мастерство свое вложила щедро в вас.

Творя ваш светлый дух, бог превзошел себя.

Искусства к вам пришли, гармонию любя,

Ваш облик завершить, прекрасный от природы,

И музой дар певца мне дан лишь для того,

Чтоб сразу в вас одной, на то не тратя годы,

Воспел я небеса, природу, мастерство.

Моя мама и Гизы, её братья, были снисходительны ко мне; мой первый муж, король Франциск, был не ревнив. Бедняжка, он был слаб здоровьем, и Господь отмерил ему неполных семнадцать лет жизни, — а я стала вдовой в свои восемнадцать... Ах, Франция, как славно мне там жилось, это были лучшие мои годы! Когда я уезжала, Ронсар подарил мне стихотворение на прощание:

Как может петь поэт, когда, полны печали,

Узнав про ваш отъезд, и музы замолчали?

Всему прекрасному приходит свой черед,

Весна умчится прочь, и лилия умрет.

Так ваша красота во Франции блистала

Но пробил час, и вдруг ее не стало,

Подобно молнии, исчезнувшей из глаз,

Лишь сожаление запечатлевшей в нас,

Лишь неизбывный след, чтоб в этой жизни бренной

Я верность сохранил принцессе несравненной.

Так ушла молодость и унесла с собой мою первую корону — корону Франции. А вскоре мне суждено было потерять ещё одну, шотландскую корону; есть ли на свете пример более несчастной королевы?

— Но в Шотландии вас встретили с восторгом, — поспешно произнесла Бесс, стараясь её утешить. — Матушка рассказывала мне, что вам устроили такую торжественную встречу, какой не знала наша страна.

— Да, встретили меня очень хорошо: народ ликовал, лорды клялись мне в вечной преданности, — язвительно усмехнулась Мария. — Увы, всего этого хватило ненадолго, — ликование народа вскоре сменилось недовольством, а "вечная преданность" лордов закончилась мятежами. Наши шотландцы горды, заносчивы и своенравны; они склонны к бунтам и драчливы, как петухи. Сам царь Соломон не смог бы примирить их, — они выступили бы и против него, будь он их королём. Я рождена повелевать, а не участвовать в потасовках; мои попытки навести порядок в стране привели к тому, что против меня ополчились даже союзники. К сожалению, мой второй муж, Генрих, был мне плохим помощником и окончательно запутал государственные дела.

— Вы имеете в виду лорда Дарнли? — переспросила Бесс, вздрогнув.

— Генриха Стюарта, лорда Дарнли, — кивнула Мария. — А чего ты испугалась? Неужели в Шотландии до сих пор верят, что это я его убила? Отвечай, не бойся!

— Люди разное говорят, — неопределенно сказала Бесс.

— Не сомневаюсь. Склонность к злословию и сплетням — одно из главных качеств человеческой натуры, — Мария слегка прищурилась, чтобы её мысль казалась убедительнее. — Сплетня рождается из маленького зёрнышка, а вырастает в большое развесистое дерево. Каждый может насладиться отдыхом в его тени, дотронуться до ствола и отломить ветку на память.

Но я любила Дарнли; я очень любила его. Он был высок, красив, силён, — многие женщины заглядывались на него, и мне он понравился с первой же встречи. Я вышла за него по любви, и он любил меня, можешь мне поверить, но его любовь питалась тщеславием и новизной, — когда же тщеславие было удовлетворено, а новизна пропала, он стал относиться ко мне как к своей вещи: удобной, полезной, но не интересной. Мужчины любят нас до тех пор, пока мы не принадлежим им. Они не могут вытерпеть свободу женщины, им нужно подчинить женщину себе, покорить её свободу, — но стоит им подчинить нас, мы становимся для них скучны, ибо что может быть интересного в том, что уже познано и покорено?

Моя кузина Елизавета отлично понимает это и потому избегает близости с мужчиной: она не хочет быть покорённой, она не хочет быть скучной, — она боится быть в конце концов отвергнутой. Елизавета предпочитает властвовать, а не покоряться, ей, должно быть, невыносима мысль о том, что какой-нибудь мужчина овладеет её телом, которое перестанет принадлежать ей одной, но сделается и его собственностью. Великая королева не может допустить такого позора, — презрительно засмеялась Мария — вот она и придумала себе роль девственницы, обручённой с Англией! А скрывается за этой игрой простой страх, — страх любви, настоящей, земной, бурной и безрассудной любви! Королева-девственница — обычная трусиха, которая не может преодолеть свой внутренний страх.

— Что вы застыли? — сказала Мария служанкам, которые слушали её, раскрыв рот. — Несите шляпку, замшевую, коричневую, с лентами и перьями. Перчатки тоже замшевые, с вышитыми на них цветами, — и подайте мне шкатулку с драгоценностями. На верховую прогулку я надену что-нибудь поскромнее: вот это ажурное колье с дымчатыми топазами, такие же серьги и перстни. Как ты считаешь, Бесс, это будет не слишком убого?

— О, нет, мадам! Это прекрасно! — воскликнула фрейлина. — Ваш наряд восхитителен; он подобран с таким вкусом, он вам так идёт.

— Благодарю, моя добрая Бесс, — улыбнулась Мария. — Помоги мне, пожалуйста, убрать волосы под шляпу... А вы ступайте, — прибавила она, обращаясь к служанкам, — и займитесь пока вышивкой. Я начала рисунок с деревьями и животными, — сделайте для него канву.

— Я любила Дарнли, — продолжала Мария, когда служанки ушли, — но не прошло и двух месяцев после свадьбы, как он стал пренебрегать мною. Ему доставляло удовольствие рассуждать в моём присутствии о глупости и никчёмности женщин; однажды за ужином он при гостях прочитал трактат о дурных свойствах женщин и при этом поглядывал на меня: "Среди имеющихся у женщин дурных свойств — девять дурных свойств причитаются им по праву. Во-первых, женщина по природе своей причиняет себе вред; во-вторых, женщина по природе своей весьма скупа; в-третьих, хотения их весьма внезапны; в-четвертых, сами чаяния их устремлены к дурному; в-пятых, они притворщицы. Опять же женщины известны своим вероломством, и поэтому женщина не может быть признана свидетелем при составлении завещания. Опять же женщина всегда делает обратное тому, что ей наказано сделать. Опять же женщины охотно всем рассказывают и пересказывают свои же собственные брань и стыд. Опять же они лукавы и хитры.