Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— Нет, Иваныч, те уже давно употребили, даже запах выветрился. Сами делаем.

— Молодцы, ты гля!..

И молодцы по-молодецки взялись за 'борщи' со свининой. И за селёдочку с лучком и картошкой 'в мундире', без которых просто представить себе местный стол, и то кощунственно. И за салат из свежих огурцов и помидор. За жареного судака. За многое другое. Под 'Новоросскую', чистейший хлебный самогон и терпкое вино из 'маккавея', смешанного с 'лидией' и 'изабеллой'. Обильная здоровая пища и умеренные возлияния способствовали неторопливому, солидному разговору, который гетман без особенных к тому усилий перевёл в интересующую его плоскость. Явно ведь Редькин не имел к 'античным грекам' никакого отношения. Зато уж относился к ним!..

— ...Такие ж греки, Саня, как и мы с тобой!

— Хоть спокойные?

— Для таких, на гад, спокойных в дурдоме смирительные рубашки придумали! Тут, гля, земеля, дело в следующем...

Дело в округе состояло в следующем: после Чумы местность у слияния Донца и Дона почти что напрочь обезлюдела. Спустя примерно год обосновалась тут община пришлых, как бы не москвичей. Возомнив себя античными греками, возвели они из железобетона с руин завода ЖБИ и пиленого камня великий город Танаис (всё тот же Дон, если на древнегреческом), выбрали для себя вождей-архонтов да и зажили во славу Зевса Олимпийского. В полном согласии с собой и внешним миром. Поначалу...

Объявили город рабовладельческим полисом с республиканским государственным устройством. Ну, что же, ничего из ряда вон, многие, впав в анархию, тогда такого навыдумывали... Рабами именовали наёмных работников — типа, положено так. А себя — свободными горожанами. Были, правда, у них и настоящие рабы. Аж двое. Потомственные лица БОМЖиЗ. Не новые страдальцы постчумных времён, а те ещё, из ранешних, из бывших. Самого Редькина обзывали вольным пахарем Славием.

И всё бы ничего, да с год тому назад произошёл у них переворот, власть силой захватил великовозрастный сынок верховного архонта, объявил себя диктатором. И понеслась история по кочкам: неслыханный оброк с соседей, местных жителей, разбой, закабаление наёмных тружеников, напряженность со станицами. До сотни воинов оружных у тирана...

— ...Гляди, конечно, батька, сам, но ехать туда я тебе не советую. Пустить-то они пустют, не вопрос, но придерутся за любую ерунду, вон, хоть за ружьишки ваши, — сгниёшь в зиндане. Дочку у нас оставил бы, никто её не тронет, мы люди смирные, старых понятий придерживаемся.

Тут гетман и Алёнка согласно покачали головами. Согласно — в смысле 'вместе', 'разом'. А что до сути — отрицательно.

— Как знаете, как знаете... Только гляди, как бы эти еллины хреновы её не приметили. Такой девки на сотню верст в округе не сыскать, а диктатор ихний, Митридат-Евпатор...

— Как-как?! — опешил гетман.

Фантазия в новом мире разгулялась у многих, в том числе у него, однако же, став гетманом, он не сменил фамилию родителей на, скажем, Разумовского, Мазепу или Многогрешного (был и такой в недлинной череде малороссийских гетманов) со Скоропадским за компанию. Этот же фрукт ничтоже сумняшеся присвоил себе имя великого понтийского царя и полководца.

— Всегда был просто Женькой-отморозком, а теперь Евгений I Митридат-Евпатор, значит, благородный, мать его! — зловещим голосом проговорил хозяин. — Ты, батька, коли конный да без особой поклажи, кидай судно и чеши верхами до Азова, там сейчас штаб казачьего войска. Со своими общий язык завсегда найдёшь. Один хрен еллины эти как ладью твою приметят, так сразу трос из воды выберут — не протиснешься. А намётом попробуешь проскочить — издырявят, они где-то пушку зенитную надыбали.

— Ясно, — угрюмо прошипел гетман. — Спасибо тебе огромное, Иваныч! Сам-то как с ними уживаешься?

— А как?! Сынов в военнообязанные записали. Пол-урожая им отдай, пол-улова, половину охотной добычи и ремесленного продукта, с кафе, опять же, выручку дели напополам. Ладно ещё, хоть твердой ставки налогов не определили. Шизы, что с них взять?! Понты одни. Видют они у меня эту половину! Опять же, защиту всё сулят...

— Провинциальный рэкет, — ухмыльнулся Богачёв, налегая на борщ. Как бы не пятую тарелку...

— Да с ихней защитой того и гляди-поглядывай, греха не оберёшься. На Дон уходить думаю, под казаков, они люди правильные. Не все, конечно, но — по большей части.

— А хозяйство?

— Да какое, Саша, хозяйство?! Сегодня ты хозяин, а завтра — в реке, вон, с камнем на шее. Школу этот урод Евпатор для девок открыл, калакакагату какую-то. Соберут их по округе да охальничают хором. Староста тутошний от них, гегемон, к невесткам моим давно приглядывается. Уйду от греха!

— Что за 'кака-кала' такая? — спросил Богачёв, придвигая блюдо с тушёной индейкой.

— Где-то читал я, — гетман почесал потылицу, — что у античных греков была система воспитания молодёжи, 'калос-кай-агатос', то бишь людей прекрасных, достойных уважения и похвалы. Может, об этом речь? Правда, готовили по этой схеме юношей, а не девушек.

— Не, — отмахнулся Редькин-старший, — эти, конечно, шизы, но не пидеры, по бабам промышляют... Твою мать, гегемон! Это ж какой дурень калитку не закрыл?!

Во двор с чванливо-снисходительной улыбкой на круглом, как донская тыква, расплывшемся лице входил... юродивый? Придурок? Клоун? Скоморох? Невысокий лоснящийся гость лет тридцати пяти, с лицом хитрого, жлобоватого выпивохи, был одет в ношеные джинсы, кроссовки Nike — сто лет в обед — и белую шёлковую тунику, явно перешитую из женской комбинации. По вороту и нижней кромке этого немыслимого одеяния золотым сержантским галуном был вышит меандр — ломаный греческий узор. Завитые волосы цвета протухшей соломы украшал венок из жёлтых одуванчиков. Надо думать, в отсутствие лавра. За неимнием горничной, как говорят на Рублёвке...

— Что, местная самодеятельность? — усмехнулся Богачёв. — Цирк уехал, а клоун остался.

— Ненадолго, — моментально разобравшись в ситуации, прошептал гетман. — Иваныч, у него средства связи есть?

— Телефон в дому. Из тех, что — 'Барышня, Смольный мне!'

— Хрен дозвонится! Как отвалит, спишем в расход. Подальше, так чтоб на тебя не подумали.

— Не стоит, батька, — отмахнулся патриарх, — а то, не дай Бог, ещё умного назначат... Ты, это, слышь, как будто путешественник торговый. Пятеро вас всего, четверо здесь да один выше по реке, при товаре. Просись ко мне на ночлег, а сами дуйте до ладьи и — верхами в степь не мешкая!

— Замётано. Спасибо тебе, уважаемый, за всё!

— Пустое, батька. На обратном пути захаживай по-нашенски, запросто. В Азов...

— На кофеёк с селедцами, — припомнил гетман древнюю станичную традицию и принуждённо рассмеялся. О возвращении вообще пока не думал. Не тот расклад. Четыре сбоку — ваших нет! Вернее, наших...

По-хозяйски рассевшись за столом и разом опростав стаканчик 'Новоросской', гегемон выслушал из уст гостей легенду посещения. При этом аж светился алчностью, нетерпеливо потирал взмокшие ладони и бросал на Алёнку столь плотоядные взгляды, что гетман, сам насилу сдерживаясь, в буквальном смысле слова отдавил стопу готовому сорваться авиатору. Между тем гегемон наотрез отверг приглашение 'вольного пахаря Славия' и стал настойчиво склонять приезжих остановиться в его резиденции.

— Мы, конечно, были бы счастливы на очередном этапе нашего долгого странствия воспользоваться приглашением благородного и столь влиятельного человека, — с большим сомнением покачал головой гетман. — Но дело в том, что, будучи в городе, я надеялся лично изучить рынок, встретиться с негоциантами, потому и хотел предварительно проконсультироваться с нашим добрым хозяи...

— Не беспокойтесь, я всё устрою в наилучшем виде! Итак, на сколько человек рассчитывать приём?

— На пятерых, ровно, хм, по головам.

— Прекрасно! Замечательно! Пойду, распоряжусь насчёт комнат, бани и ужина с изумительным старым вином из особого моего запаса — для самых дорогих гостей...

Нелепый в своём одеянии сатрап, многозначительно взглянув на Славия и вожделенно на Алёнку, продефилировал к воротам. Гетман, проводив его до выхода, представил лошадиные дозы снотворного в старом вине и крепко запертые комнаты с решётками на окнах, потому, пожимая потную ладонь, подумал: 'Распорядись, клоун, распорядись! Насчёт могилы. Самому себе'...

Возвращался дозор на пределе оборотов лодочного мотора. Разведчики недобро ухмылялись. Молча... Молчала и радиостанция — видимо, 'Каравелла' задержалась на маршруте. Алина запросто могла выдумать и речные ванны, и шашлык на живописном берегу, а Костик никогда бы ей не отказал.

Великое всё-таки дело — разведка! Ведь сгоряча едва не угодили в пасть... льву? Волку? Нет, шакалу обрядившемуся в цирковую обезьяну!

— Дяденька, похожий на клоуна, так смотрел на нас с тобой... — задумчиво проговорила Алёнка, пристроив златокудрую головку на плече у гетмана.

— Он смотрел на тебя. Ты очень красивая девушка, малыш, и не удивляйся тому, что мужчины обращают на тебя повышенное внимание.

— Он смотрел так, как будто хотел меня съесть...

— Подавится! Не переживай, ты его больше не увидишь.

— Значит, мы не поедем к нему в гости?

— Конечно, нет! Мы вовсе не собирались у кого-нибудь гостить, а к рыбаку Славию заехали для того, чтобы выяснить, насколько безопасен дальнейший путь.

— Выходит, ты обманул дяденьку в ночной рубашке? А он будет нас ждать, готовиться...

— Ох, милая моя, святая простота! Он ведь пригласил нас вовсе не с добрыми намерениями. Если бы ты знала, что именно он сейчас готовит... В нашем с тобой Мире, девочка, вот уже двенадцать лет нет ни мира, ни закона, ни порядка, напротив, идёт война всех с каждым и каждого со всеми. Прежняя цивилизация погибла в пламени Чумы, чудом выжившие люди мгновенно одичали, у каждого теперь своё право и своя мораль. На нашем крохотном клочке земли, называемом Новороссией, мы не зря огородились минами и колючей проволокой — мир вокруг нас чрезвычайно опасен и зверски жесток. Дабы выжить в нём, нужно быть сильным, умным, осторожным и хитрым. Мы, умные и осторожные, сегодня провели разведку. При этом схитрили и не раскрыли своих сил, чем позволили вероятному противнику, расслабившись, показать истинное лицо. И поняли — в низовья Донца пути нет, там нас ждут смерть и рабство, каждому своё. Местный царёк...

— Дядя Слава говорил, — перебила гетмана девушка, — что меня нельзя ему показывать...

— Нельзя! Он, понимаешь ли, собирает по округе красавиц, ищет себе жену... жён.

— Я замуж не пойду, па! — категорично заявила вдруг она и, коснувшись влажными губами его уха, зашептала. — На всём белом свете есть только один мужчина, за которого я бы вышла замуж.

— Уверен, что знаю, кто это, — таким же тихим шепотом ответил гетман. — Павел Иванович.

— Фу, па, дурачок! Ой, прости, пожалуйста... Что ты такое говоришь?! Паша, конечно, очень хороший человек, но... это вовсе не он!

Алёна оглянулась на Богачёва с Никоненко — не смотрят ли? Конечно, те демонстративно отвернулись. Тогда она быстро чмокнула Александра в щёку.

— Это ты, па!

— Это я, па... — покусав губу, глухо повторил он. — В том-то и дело, что именно 'па'. Потому выйти за меня замуж ты не сможешь по определению.

— Знаю, — вздохнула девушка. — Но ведь просто любить тебя я могу, правда?

— Правда, моя хорошая.

— И буду! — громко крикнула она, зачерпнула мутной в низовьях донецкой воды, поднесла мокрую ладошку к губам Александра и неслышно добавила. — До самой смерти буду любить...

'Возможно, что до очень скорой смерти', — подумал он.

— ...Никогда-никогда не разлюблю!

— Никогда не говори 'никогда'.

— Никогда, никогда... Ух ты, как красиво сказал!

— Это не я, это один американский писатель, автор множества романов детективного жанра. А может, кто-нибудь и до него, не суть оно и важно.

— Не суть важно, — кивнула Алёнка. — Потому что это не про меня. Я всегда буду... Ой, па, я, наверное, веду себя как... как блудница, да?

— Бр-р, что за чушь?! И слово-то какое подобрала!

— Моя воспитательница, инокиня Прасковея, учила, что девушка должна быть скромной и ни в коем случае не раскрывать своих чувств перед юношей.

— Да, юноша-то из меня довольно старый...

— Старый, глаза разуй! — вдруг закричал с кормы Серёга. — Хорэ любезничать, кажись, приехали!

Они, как только миновали стены молодых лесов по берегам Донца и вылетели на проплешину лугов, оторопели — с окоёма ввысь тянулся чёрный дымный столб...

Напрасно мирные забавы

Продлить пытаетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

Покуда кровь не пролилась...

Крест деревянный иль чугунный

Назначен нам в грядущей мгле...

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле!

(Б.Ш.Окуджава)

19-20 августа. ...один отрежь!

Больной пошёл на поправку. Но... не дошёл!

Увы, дым над водою — smoke above water — поднимался не из адова пекла и не от костра туристов, к вечеру замысливших шашлык. Поднимался от разбитого буксира баржи. Ходкая речная каравелла повторила незавидную судьбу 'Титаника' — пусть не по содержанию в глубинах океана, но по глубинной сути происшедшего. Вернее, учитывая боевые заслуги незатейливого с виду судна, — судьбу легендарного русского крейсера 'Варяг' в корейской бухте Чемульпо. Взглядам удачливых разведчиков, стремглав промчавшихся несколько миль вверх по течению реки, предстала жалкая картина: баржа, как больной кит, распластана по берегу, от доброго буксира остался лишь обугленный остов без рубки, грузы разбросаны по серому песку, коней не видно. 'Ну, вот и всё, пи$дец, приехали!' — подумал гетман. В чём, собственно, уже не сомневался, лишь только разглядел зловещий дымный столб...

Едва лодка миновала последний перед местом катастрофы изгиб реки, он вытянул шею так, что хрустнули позвонки, — где Алина?!! Нормально, слава Богу — или Мировому Духу, хрен бы на него — жива! Вон она, жмётся к Константину, мокрая, обалдевшая, чумазая...

Встречая разведдозор, путники столпились у кромки воды. Алина подбежала, в голос рыдая, обняла мужа и приёмную дочь, уткнулась Александру в грудь. Поглаживая растрепавшуюся шапочку её волос, он оглядел друзей-соратников. Многих не досчитался. Злобно рявкнул:

— Кто?!

— Пираты эти долбанные... — виновато опустил голову остававшийся за командира Константин.

— Я спрашиваю — кто из наших?!

— Гарного на куски, — шёпотом проговорил сумрачный исполин. — Цепованного и Рязанца с крыши кинуло. Славке хоть бы что, у Володи перелом бедра.

— Твою мать!.. А Шайтан где, где дядя Коля?!

— Коней погнали в степь, перепуганы они. Баржа цела осталась, только грохнуло по ней здорово.

Гетман закрыл глаза, секунду помолчал, а потом вычурно и продолжительно обматерил весь белый свет.

— Мир праху шкипера! — сказал он наконец. — Дельный мужик был, на своём месте. Схоронить бы надо.

— Уже... — вздохнул дозорный.

— Валя! Грек! — гетман позвал Петропуло.

— Здесь я, — угрюмо отозвался мореход.