Новатерра. Часть 1. Вождь

Но коль уж Док назвал комбата 'Старым' — старым курсантским прозвищем, из тех ещё, что называется, из бывших, то вывод можно сделать лишь один: боевой товарищ тоже малость не в себе. Бурную молодость, скажем, припомнил. Бой под Итум-Кале. Домашний тиран и любимец кот Да Винчи опоросился борзыми щенками. По всей России скисло пиво. А то, глядишь, на гвардейский парашютно-десантный полк обрушилась чума... Короче, надо срочно выѓпить!

— Прежде чем ответить на сакраментальный вопрос 'ты где?', порожденный широкой 'мобилизацией' связи, в свою очередь спрошу: а куда ты звонишь, дружище моё бестолковое?

— Я?!.. Ой, блин, точно бестолковый! Заработался. Это же внутренняя АТС.

— Тонкое наблюдение, воистину достойное кандидата наук...

— Да ладно, не язви! Чем занимаешься?

— Взятки беру.

— Неужто дают?!

— Пока нет, но ведь сегодня не последний... — комбат закусил губу, — ...надеюсь, не последний день нашей провинциальной Помпеи. Авось наступят ещё времена, когда... авось... небось...

— Ай, Старый, брось! Если и наступят, то не в этой жизни.

— Не в этой жизни... — повторил он глухо. — Как сказал в своё время батька Лукашенко, белорусский народ будет жить плохо, но недолго... Что ж, ради такого дела, да если ещё Родина прикажет, родимся вновь! Точнее, переродимся. Во взяточника...

— Поглядите на него, готовый оборотень в погонах! — хихикнул невидимый начальник медицинской службы.

А рассеянный взгляд комбата остановился на предупреждающей табличке времён Лаврентия Берия, наклеенной штабным писарем на корпус телефона:

'Будь бдителен! В такие дни

Подслушивают стены.

Недалеко от болтовни

И сплетни до измены!'

Уж чего-чего, а насчёт поболтать и он, и Док были мастерами. Правда, комбат впадал в состояние болтливости только по настроению, рот же начальника медицинской службы не закрывался никогда. Примерно год назад сводная штурмовая группа Твердохлеба, блокируя пути отхода пантюркистам, захватила горный аул на границе Дагестана и Азербайджана. К нейтральным тамошним лезгинам воины-десантники отнеслись корректно и доброжелательно, однако отряд самообороны, дабы не нанёс вдруг удара ножом в спину, был ими с извинениями временно разоружён и добровольно-принудительным порядком сосредоточен в сельском клубе. Охранял интернированных как раз военврач Шаталин, до времени, слава Богу, бесполезный по прямому штатному предназначению. И двое суток напролёт кишлацкий рассадник культуры ходуном ходил от хохота двух десятков бородачей, которым Док под местный коньячок рассказывал свои бесконечные 'анекдоты из жизни'. А как они на третьи сутки развесёлого плена, кажется, тоже изрядно приняв на грудь, дружно подтягивали ему 'Ой, мороз-мороз!', ей-богу, надо было слышать!.. Кончилась же войсковая операция тем, что пантюркисты, бросив тяжёлое вооружение, просочились на юг козлиными тропами, Твердохлеб купил за рубль настоящий кубачинский кинжал с чернёным клинком и узором филигранью 'мархарай' по ножнам, а Док... А Док приобрёл кучу кунаков, выучил восемнадцать падежей существительного 'баран', принятых в самурском диалекте лезгинского языка, облегчил имаму мечети страдания по поводу обострившегося артроза и уже под посадку в вертолёты принял у селянки роды. И чуть было сгоряча не принял ислам. Благо, это весьма простая операция, не в пример кесарева сечения, — только произнеси в присутствии двоих правоверных свидетелей главную сакральную фразу 'Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — Его великий пророк!'..

Сегодня же особенного настроения болтать у православного майора Твердохлеба не было. Разве что поговорить. В том числе — о проблемах Дока. У которого, раз уж обозвал друга 'Старым', их хватало. Может, он тоже чувствует, что завтра..? Что Завтра не наступит никогда! А если и наступит, это будет совсем уже другое Завтра...

Пауза затягивалась, и комбат, мысленно смирившись с неизбежным, задал невидимому собеседнику вопрос:

— Давно хочу спросить тебя, дружище Игорь Николаевич, как ты относишься к коррупции?

— Ну, если в плане...

— Чтобы исключить двусмысленное толкование, поясню: в плане сращивания некоего оборотня в погонах с неким врачом-убийцей в интересах совместного злоупотребления спиртными напитками.

— Однозначно положительно! — приободрился Док. — Вот только денег у врача-убийцы так мало, что...

— Деньги — категория сугубо относительная, — отрезал комбат. — Много их не бывает по определению.

— Сугубо — значит, 'вдвойне'.

— Так я об этом и толкую! Деньги есть компактный эквивалент любого товара, и раз уж совокупный товар на планете Земля оставляет немножко места для свободного размещения Homo Sapiens вкупе с прочими тварями, значит, и денег ещё не чрезмерно много. Это первая — объективная — сторона монеты. А вторая, субъективная, такова: спроси Романа Абрамовича, типа, у тебя много денег. Если скажет 'да' — а это вряд ли, — ты не верь. Будь оно так, небритый олигарх давно бы забросил бизнес и разогнал инвалидов из 'Челси' по всяким 'Спартакам' с 'Локомотивами'... Короче, заходи, стольник у меня есть.

— Ну, и у меня столько же... Бегу!

— Не споткнись, — пожелал комбат уже не Доку, а Телефонному.

Знаете, кто такой Телефонный? Малюсенький человечек из рода домовых и прочей мелкой нечисти, с длинными свалявшимися волосами, высшим техническим образованием и постыдными сексуальными фантазиями, усыпанный перхотью, очками и прыщами. Живёт он в телефонном аппарате, питается электричеством в счёт абонентской платы, подслушивает разговоры, часто из вредности разъединяет собеседников, разражаясь при этом глумливым хохотом, слышимым в трубке как короткие гудки. И ему ни сколечки не стыдно!

А вот комбату было стыдно. Потому, что он соврал. 'Дежурные' сто рублей и ещё несколько червонцев впрямь лежали в портмоне, но за обложкой удостоверения личности офицера — ещё четыре тысячи: на бензин для старенькой 'девятки', на мобильный, на хлеб, на соль, на новые книги и электронные носители, на прочие излишества, тот же 'девичник'... Дома имелись и резервы Главковерха. Аж три! По сто. Американских денег. О которых Рите не было известно, а сам он усиѓленно пытался позабыть. Почти что каждый вечер. Но пока безреѓзультатно. Хотя поклялся мамой всех знакомых горцев — нету их! Объявятся, если война охватит матушку Россию 'от Москвы до самых до окраин'. Если на Нилгород обруѓшится метеорит. Или, например, чума. Эх, успеть бы тогда потратить эту кучу денег! Может, уже завтра... Нет, лучше пусть сгниют, таясь до времени за... стоп, майор! За невостребованностью.

Ну, вот, опять чёрные мысли!

Где же беглец Док?! Снова встретил какого-нибудь прапорщика и разразился очередным анекдотом из жизни? Язык, ей-богу, как репей! Впрочем, у самого — не лучше, такой же 'задиристый'...

Комбат через силу поднялся, выключил надоевший телевизор, на экране которого вот уже четверть часа изгалялся нестареющий Петросян, и в этот миг раздался лёгкий, будто от плеча кувалдой, стук.

— Ра-ашите, та-ащ майор?

— Войдите! — буркнул он.

В дверном проёме появился шкаф. Одушевлённый шкаф, при ироничной, понимающей улыбке. Земляк, контрактник Вовка Головатый. Хотя скорее — Геркулесов. Зигфрид. Святогор-оглы... Парняга, усѓмехаясь, пробасил неистребимым горбачёвским говорком:

— Та-ащ майор, ра-ашите обратиться?

Твердохлеб, мужчина вполне среднего роста, поглядел на него очень-очень снизу вверх.

— Ну, обратись — куда ж от тебя денешься?

— До вас там Док... ну, этот, капитан Шаталин пришли. Запускать?

— На Марс. Вован, личная к тебе просьба: впредь стучи одним только мизинцем, массив дуба на твой кулачок не рассчитан.

— Так я ж чё? — смутился великан. — Я ж ничё!

— Раз 'ничё', так отваливай! — беспардонно отодвинул его в сторону начальник медицинской службы.

И крохотного кабинета стало ещё меньше...

Этот гражданский 'пиджак', студент прохладной жизни, из семьи сельских учителей, куда больше походил на сержанта ОМОНа, нежели на врача: сто с лишним кило веса, руки-крюки, бычья шея, квадратная челюсть, нос картошкой, жёсткие сизые волосы 'бобриком', извечная трёхдневная небритость, вислые рыжие усы. Комбат никогда не видел — даже не представлял себе! — друга в белом докторском халате, только в камуфляже. 'Медбратан' — именно так поначалу обзывали его воины-десантники и коллеги из гарнизонного госпиталя. Потому что прозвище 'Док' не даётся так просто, его надо заработать, а в войсках — ещё и заслужить... И Док заслужил! Разом с орденом Мужества. Первым из них... С отличием окончив Курѓский медицинский институт, осел наркологом в одноименной области, не зная горя и забот. Впрочем, и счастья тоже, если считать за таковое получение жилья. А прикупить его — с каких, интересно, полушек? Но Док не горевал, за сомнительное место не держался и не сшибал копейки с алкоголиков. Ему собраться — только подпоясаться. Собрался, подпоясался, поехал в Нилгород, где, передали доброхоты, в гвардейском парашютно-десантном полку образовалась никому особенно не нужная вакансия батальонного врача с перспективой выдвижения на должность начальника медицинской службы и предоставления хоть плохонькой, но всё-таки своей, не тёщиной, квартиры. Короче говоря, направился за счастьем. И за будущим. И за... И затянуло! Завертело. Засосало. Закидало. Забросало. Задолбало...

— Ну, здравствуйте, бесплатный доктор! — комбат хлопнул его по мужицкой 'ладошке'.

— Здравствуйте, безнадежный больной! — цитатой из того же анекдота ответил Док.

Но ответил как-то вяло, без обычного эмоционального подъёма в преддверии злоупотребления...

— Проходи, рассаживайся! Стульев, я надеюсь, хватит...

— Надежда, мой компас земной... — вздохнул Шаталин и со скрипом расположился на облезлом табурете. — Слыхал такую народную песню, а, Старый?

— Слыхал, — нависая над ним, упёрся кулаками в стол комбат. — Слыхал, что депрессия передаётся воздушно-капельным путём. Потому — отставить грусть-тоску! Гоголем смотреть! Расскажу тебе на эту тему за доподлинный случай. Как сейчас на памяти, в империалистическую ещё, на Таймырском фронте борьбы за урожай хмеля, имел место служить в нашем налей-гвардейском самогонном артиллерийском дивиѓзионе секунд-поручик Сгоняйков-Магазин. И вот как-то раз при отражении атаѓки вражеских моржей на арсенал спиртных напитков...

— У тебя, кстати, в арсенале ничего нет? — прервал его повествование Шаталин. — Ну, чтобы принять по единой до того, как в магазин сгоняем...

— Вот оно даже как, да? — насупился комбат.

Настроение, едва успев подняться до мало-мальски приемлемой высоты, с чавканьем шлёпнулось на провонявший мастикой паркет. Он хмыкнул, извлёк из служебного сейфа сто лет назад початую бутылку 'кедровой' и вылил остатки в замусоленный стакан. Док протянул было лапу, но Твердохлеб остранился, прихватив и спиртное.

— Не торопи судьбу, Николаевич! Сначала расскажи, что у тебя случилось.

— Да ничего такого...

— Угу... В зеркало, вон, поглядись! Ты и так-то, между нами говоря, не секс-символ ВДВ, а сегодня — вообще пиз... ну, на себя не похож: серый, как крыса, мешки под глазами, взгляд остекленевший... Что произошло?! Отвечать!

— Неудачная операция по пересадке грыжи. Пациент скончался, не успев при этом заплатить по счёту, — попытался отшутиться эскулап, но получилось не особо убедительно. — Знаешь, Старый, вроде бы всё нормально, однако муторные предчувствия какие-то... Как, помнишь, в позапрошлом под Урус-Мартаном?

— Ещё бы, — стиснув зубы, процедил комбат.

Еще бы, мать его, не помнить! Противотранспортный фугас, одиннадцать 'двухсотых', сам он еле тёплый. И предыдущий вечер, полный мерзостных предощущений, которыми, как уже говорилось выше, он сдуру взял да пренебрег... Тьфу-тьфу-тьфу! Вот и сегодня как-то...

— Ладно!

Он шлепнул по столешнице розовой купюрой, прибавил два червонца и притиснул 'капитал' стаканом.

— Эдак мы с тобой повесимся здесь ещё до команды 'Отбой!'. Хлебай проклятую, и давай думать, как жить дальше.

— А ты?

— Что — я? Я-то как раз собираюсь дальше жить и радоваться этой самой жизни, поэтому и говорю — давай думать.

— Нет, я имею в виду, тебе оставить на донышке?

— Ах, оставьте! — с видом оскорблённой институтки отмахнулся комбат. — Пей до дна и составляй меню.

Составление изысканного меню — ноль-семь дешёвой водки, квас 'Никола', триста граммов сосисок, полбатона в нарезке, плавленый сырок (который никогда никто не ел, но... пусть себе лежит, раз такова традиция!), две груши на десерт — заняло минуту. Ещё две — разрешение вопроса, кому, собственно, 'бежать'. Комбат авторитетно заявил, что не побежит, ибо старше по воинскому званию и сроку службы. И солдат своих не отправит, дабы не уронить достоинства и не утратить уважения. Если бы покупали текилу, то ещё, возможно... Док тоже отказался, потому что, дескать, давал клятву лично Гиппократу не навредить пациенту. Водка же, как ни крути, вовсе не эликсир жизни... Комбат посоветовал не брать откровенную 'палёнку', предварительно проверить закуску на свежесть, не пререкаться, не увиливать и немедленно броситься выполнять боевое задание... Сошлись на том, что никто не сможет качественнее понюхать сосиски, чем прапорщик, дежурный фельдшер. За 'побег' ему можно пообещать сто граммов — гарантия, что не возьмёт фальсифицированной водки на основе метанола, он же метиловый, он же древесный спирт. А когда принесёт... не налить, потому что дежурный завсегда на службе, ему нельзя!

Придя к такому мудрому, в чём-то даже соломонову решению всегда неоднозначного вопроса, друзья-соратники повеселели, по очереди отзвонились жёнам (один жулик звонил, другой создавал фон чертовской занятости, горланя: 'Есть, товарищ гвардии полковник! Так точно, товарищ гвардии полковник! К полуночи лично доложу, товарищ гвардии полковник!'), как вдруг сработал вызов мобильного телефона комбата. Поглядев на расцвеченный дисплей, он усмехнулся — вот и третий в их сам-друг компанию!

— Барев дзес, Карапет Робертович-джан! Вон цес?

— Дела у меня — лучше всех, — отозвался абонент. — Только надо говорить 'вон цес гум?'.. Привет, Саѓня-джан! Как она, жизнь молодая?

— В атмосфере праздника, — буркнул комбат и совсем уж неслышно добавил. — Как будто в последний день...

— Что-то не чувствую в твоём голосе праздника. Где энтузиазм, где песни, пляски, где юношеский задор, волнение души?.. Я тебя, кстати, не отвлекаю?

По-русски этот чистокровный армянин, уроженец Ленинакана/Гюмри, говорил абсолютно чисто, разве что с характерным акающим акцентом и мягчайшими звуками 'л' перед согласной: тольстый, польный, вилька, копилька, вольнение... Они познакомились давным-давно, далеко за водоразделом Большого Кавказа. Довелось как-то молодому лейтенанту Сашке Твердохлебу, командированному в Армению, читать героико-патриотическую лекцию в Ереванском политехническом. И познакомился он со своим ровесником, студенѓтом выпускного курса Карапетом Даниляном, интеллигентом, музыѓкантом, электронщиком от Бога. Гейтса... Сдружились, но, увы, жизнь разбросала их по разным сторонам. Не баррикад. Всё того же Кавказскоѓго хребта. А год назад неожиданно вновь свела в захолустном Нилгороде, куда Карапет 'Коля' Данилян, как оказалось, бежал с маленьким Робертиком и красавицей женой под поэтическим именем Гаянэ от нищеты, войны и беспредела, царивших в солнечной республике. Выяснилось, что живёт он буквально в нескольких кварталах от дома Твердохлеба и Шаталина, работает ведущим программистом в нилгородском филиале крупнейшей столичной компании.