— А ну повтори! — бритый сержант попер на Наруто, взяв наизготовку копье. — Брешешь, у нас в армейке дураки одни?! Я тебе ща все ребра пересчитаю!
— Да как ты смеешь?! — вспетушился ниндзя. — Я благородных кровей! Мароаки Годо из провинции Ахана!
— Ктой-то? — сержант неуверенно оглянулся на вербовщика. Одно дело — избить простолюдина, а с дворянином, пусть и без катаны, лучше не связываться. Потом же оправдываться придется!
— Мароаки... Мароаки... А! Вспомнил таких! Северяне, раньше влияние имели, а нынче голозадые, бедней некуда. Задай-ка трепку молокососу!
Сакура вдруг поняла, что вот оно, то самое 'чего', о котором говорил капитан Ямато, и сейчас придется 'действовать по обстановке'.
— Онии-сан, не надо...
Но Наруто не слушал. Сбросив на землю куртку, он приготовился проучить наглеца. Но драки не вышло — за спиной у сержанта полыхнуло, пламя быстро поползло по тенту армейского грузовика.
— Эгегей! Подпалили вояк! — еще не закончилась потасовка с участием ронина, а у толпы уже появилось новое развлечение.
— Кто ж их так? Молодца!
— Поделом!
Отчаянно суетясь и ругаясь на все лады, вербовщики принялись тушить тент, кто-то побежал к реке за водой... Про синоби позабыли, чем те и не замедлили воспользоваться. Ползком, под днищами повозок и брюхами лошадей, они перебрались на другую сторону пристани, где их и нашел Ямато.
— Что вы там устроили? Сакура, ты старшая. Отвечай! — капитан был явно не в духе.
— Ямато-сан, мы не успели уйти...
— Почему вы не ушли сразу, как только подъехали вербовщики? Я же приказал вам избегать контактов с военными!
Звено пристыжено молчало.
— Сакура, — глядя на их унылые физиономии, Ямато немного смягчился, — ведь вы же не дети. Вы профессионалы. До сегодняшнего дня все шло идеально, так не допускайте впредь столь грубых ошибок. Да что это я? Вообще ошибок не допускайте! Наруто, ты тоже хорош! Не надо кичиться своим происхождением, когда в карманах ветер! Я и так пошел на риск, выдав вас за членов клана Мароаки. В некоторых случаях это защитит вас, но не от властей же! Уж не говоря о том, что нам может попасться человек, знакомый с Мароаки. Он же вас разоблачит! Нельзя пререкаться! Нельзя вступать в бой! Ни с кем! Ясно вам? Сай? Наруто? Сакура?
Девушка только и смогла, что кивнуть. Наруто отвел глаза. Сай натянуто улыбнулся.
— Ямато-сан, — выдавил он, — это вы подожгли тент на автомашине? Ловко! Даже я не заметил!
— Я, кто же еще? До вас еще не дошло? В Краю Рек НИКТО кроме меня вам не поможет. Союзников у нас нет и не будет. А теперь ступайте, пока нас не заметили вместе. Работаем по прежнему плану. А тебе, Сакура, минус один. Минус один, понятно?
* * *
Щебетание птах за окошком пробудило меня от тяжкой дремы. Яркий, живой — зимой такого не бывает — солнечный свет резанул мне глаза, прогоняя всякий сон. Скоро Момо-но сэкку, 'Праздник цветения персиков', третий день весны. К этому времени крестьяне еще не обременены каждодневными работами в поле, и у них есть возможность порадоваться первым теплым денькам, когда начинают цвести персиковые деревья. Там, снаружи, за тройным обводом дворцовых стен, уже расставляют праздничные столы, выкатывают бочки с саке, пивом и вином, извлекают на свет бутыли мутного первача. Женщины, девушки и даже совсем еще молоденькие девочки в предвкушении долгожданного веселья примеряют праздничные кимоно. Мужчины стремятся поскорей рассчитаться с долгами: негоже, когда зима позади, и природа просыпается к новой жизни, а ты весь в долгах как в шелках.
В моих же покоях ничего не меняется. Покуда я не взошел на трон, никакой роли в праздничных мероприятиях у меня нет, да и на публике, согласно обычаю, мне появляться нельзя. Это малюсенькое окошко, выходящее на север, вид на крыши городских домов далеко внизу, леса и поймы рек вдалеке — вот и вся моя связь с внешним миром. Символично, что на внутренний двор, где я обучаюсь верховой езде, у меня окна огромные — слон пролезет. А вот наружу — какая-то бойница, ее и окном-то не назовешь...
На отрывном календаре все еще январь: я запретил слугам его трогать. Зачем? Если завтра не принесет ничего нового, и следующий день будет в точности похож на предыдущий, то какой смысл в его наступлении? Пусть лучше время стоит. Ну, или хотя бы делает вид, что стоит. Мне плевать.
В дверь постучали. О, она у меня что надо! Не какая-нибудь там раздвижка из бумаги, а настоящая дубовая дверь. Я сам такую попросил. В основном для того, чтобы никто не мог случайно подслушать ни моих песен, ни моих бесед с самим собою.
— Да? — гаркнул я, чтобы меня услышали с той стороны. Дверь чуть-чуть приоткрылась.
— Молодой господин, — раздался почтительный голос слуги, — капитан дворцовой стражи Йоахим Рунн-сама нижайше просит вас проследовать в пыточную камеру в подземельях дворца. Он утверждает, что там находится пленник, которого вы непременно должны увидеть.
Я огляделся по сторонам. Вот черт, опять в кресле заснул в обнимку с гитарой! Надо с этой привычкой завязывать. И так получил от батюшки нехилый нагоняй за приснопамятный урок боя с топором, еще и за это не хватало схлопотать...
— С каких это пор Йоахим решает, что я должен или не должен? А?
— Не могу знать, молодой господин. Молю вас о прощении за мои дерзкие слова.
— Ладно, иду. Хотя постой! Проводишь меня, я дороги не помню.
Решительно отодвинув в сторону небольшой столик, я бегло пробежался глазами по лежащей на нем раскрытой тетради. Линованные листы, кое-где покоробившиеся от ненароком разлитого на них чая, ломились от беспорядочной мешанины слов и аккордов. Я обожаю поэзию, и неудивительно, что порою у меня возникает желание положить прочитанные стихи на музыку. Вот, например:
'Мы пьем за гибель, гибель возрожденья,
Мы поднимаем тост за смерть творцов,
За крах из пепла созданных дворцов,
За оловянно-серое движенье.
Нас называют прозой между строк,
Лучистых переплетов многостиший.
Ветров осенних яростным затишьем,
Обрывком к звездам сложенных дорог.
Безумцы блеклые на фоне меньшинства,
Родная кровь нам — скука, однотонность.
А смысл наш — в этот мир нести покорность,
И покорять всех тех, кто был один из ста.
И серость наших знаний, выше гор,
Воздвигнутых мудреными речами.
Отныне МЫ вам бога назначаем,
И сами исполняем приговор'.
Этот автор, кстати, мне всегда нравился, и аккорды к его стихам подбирались хорошо, будто бы сами по себе. Сунув ноги в сандалии, я поспешил вслед за посыльным. Мы шли мимо роскошных покоев, мимо залов для пиршеств, мимо вытягивающихся по струнке гвардейцев, спускаясь все ниже и ниже. То и дело нам навстречу попадались придворные и слуги, скорчивающиеся при виде меня в почтительном поклоне. В тусклом свете электрических ламп их согнутые спины напоминали гигантских жаб или кузнечиков. Сходство усугублялось тем, что в честь грядущего праздника практически все они были разряжены в зеленые одежды. Я усмехнулся. Наследник. Будущий повелитель жаб и кузнечиков...
Темницы моего дворца — это тоже этакий особый мир. Мир сумрака, решеток и звона цепей. Разумеется, простолюдины тут не содержатся. Нашкодившие дворяне, высокие чиновники, уличенные в казнокрадстве, изменники родины. Не зная пути, в паутине подземных коридоров немудрено заплутать, затем я и взял проводника.
Йоахим забрался глубоко. У нас в темницах имеется несколько пыточных. Но капитан выбрал отчего-то самую дальнюю, сокрытую глубоко в недрах скалы, служащей дворцу фундаментом. Неужели этот важный пленник может представлять угрозу для даймё? Тогда зачем его вообще притащили сюда?
Сегодня Рунн был без доспеха, видимо, никаких выездов он в ближайшее время не планировал. На его сдержанный поклон я внимания предпочел не обращать, сразу перейдя в нападение:
— Что за шутки, капитан? С какой целью меня побеспокоили?
— О, молодой господин, я ни в коем разе не хотел доставить вам беспокойство! — улыбался гигант. — У меня для вас подарок, только и всего.
— А? Какой еще подарок?
— Да вот же он!
Действительно, кроме Рунна в камере находился еще один человек. На пыточном столе, впитавшем в себя кровь и слезы не одного несчастного, была растянута женщина. Голая. Абсолютно. Ни тюремной рубахи, ни набедренной повязки — ничего, что могло бы прикрыть обнаженное тело, хранящее следы жестоких пыток и насилия. Кто бы так с ней ни позабавился: сам Йоахим или неведомый мне палач, к этому делу они подошли со всей основательностью.
— Капитан, ЧТО ЭТО?!
— Эта баба — куноити-лазутчица, молодой господин. Она проникла во дворец под видом служанки. Намеревалась шпионить за Владыкою. Ну так пускай знает, что я не зря свой хлеб ем. Взяли мы ее за глотку!
Я посмотрел на Рунна так, будто видел его в первый раз.
— Йоахим, вы эти разговорчики бросьте! Что вы о себе возомнили?! Какой еще 'подарок'?! Вы целый год служите у нас, так извольте, наконец, отказаться от своих иноземных замашек! Я — наследник Края Рек. Я — будущий даймё. Я — хозяин этих земель. Все тут принадлежит моему батюшке и мне: поля, леса, реки, болота, люди, селения, воздух — и тот моя собственность! Пойманные лазутчики, наемные ниндзя и даже вы, капитан, со всеми вашими потрохами также являетесь частью предназначенного мне наследства. Понимаете меня, да? Вы НЕ МОЖЕТЕ ничего мне подарить, потому что все и так уже МОЕ.
Лицо Йоахима вытянулось, покраснело, но не от злости, а от изумления.
— Нет-нет, молодой господин, — замахал он руками, — да я же не про это вам толкую! Подарок не от меня, а от Владыки.
— От батюшки? Зачем батюшке дарить мне запытанную до полусмерти куноити? К тому же, — я потянул носом воздух и брезгливо скривился, — знатно обделавшуюся.
— Видите ли... Есть вероятность, что она пришла за вашей жизнью.
— 'Есть вероятность'? Разве вы ее не допросили?
— Допросили, — физиономия Рунна вдруг сделалась задумчивой, — да еще как! Пытали и водой, и каленым железом... с дюжину всяких пыток перепробовали. Молчит. Имени своего — и то не выдала. Я послал за синоби, который из нее правду бы своими техниками мог вытянуть. Нашелся такой, привели его, полдня он убил на фокусы свои — все без толку. Говорит, у нее какой-то затвор в голове стоит... ну, вроде капсулы с ядом, только в мозгах: стоит ей в память влезть, так она тут же и окочурится. Тут я ему отбой дал, ибо Владыка приказал покуда оставить ее в живых.
— Хм... интересно. А я тут при чем?
Я двинулся в обход 'подарка', рассматривая отметины от раскаленных щипцов на ее белой коже, раны от плети и ножей, синюшные ногти, вздувшиеся от иголок, которые под них загоняли. Женщина, а была она не старше двадцати пяти лет, никак не прореагировала на мое появление. Лежала, глядя в потолок равнодушными, широко распахнутыми глазами и медленно дышала. Если она и проникла во дворец с целью убить меня, то сейчас уже все равно не могла никому навредить.
— Как только я доложил Владыке, что ничего нам из нее вытянуть не удалось, он распорядился передать ее вам.
— Почему мне?
— Так ведь ее по вашу душу послали, выходит, отныне ее жизнь принадлежит вам. Хотите — убейте ее, хотите — пощадите, но последнее я б вам не советовал. Все же она — синоби и наш враг.
— И то верно, — с некоторой опаской я приблизился к пыточному столу, не в силах отогнать мысли, что куноити тотчас же порвет удерживающие ее оковы и свернет мне шею, — но отчего-то мне не хочется ее убивать.
Изуродованная, искалеченная, опозоренная женщина не двигалась, явно не испытывая ни малейшего интереса к факту появления у нее нового 'хозяина'. Пересилив себя, я склонился к ее лицу, долго-долго смотрел...
— Эй, ты слышишь меня? Эй! — ноль реакции. — Капитан, она что, не в себе? Сошла с ума от пыток?
— Возможно, — тряхнул головой Рунн, — но маловероятно. Сойди она с ума, то все бы нам выболтала. Нет, она просто смирилась с собственной гибелью. Слышал я, синоби, особливо ассассинов, этому учат.
— А откуда она? Кому служит? Вы тоже не знаете?
— Коноха, нечего и гадать. Поперву в вашем убийстве или похищении могли быть заинтересованы либо Край Огня, либо Ветер — одно из двух. Новые пошлины, Владыкою установленные, крепко по их торговле ударили...
— Вы напрасно вздумали читать мне лекцию по внешней политике, это батюшкина прерогатива. Мне отлично известно, что он пошел на ряд серьезных уступок Краю Ветра, надеясь перетянуть его на свою сторону в конфликте с Огнем. И что он планирует женить меня на дочери даймё Ветра, чтобы укрепить эту связь. Там знают об этой задумке и благоволят ей, потому что союз с нами Ветру экономически выгодней, чем с агрессивным Краем Огня.
— Да. Владыка играет рискованно, ибо Ветру нужно посулить огромную прибыль, чтобы они решились на свару с Огнем. И хоть Песок будет против, его никто не спросит, даймё Ветра их сейчас крепко в кулаке держит. А вот Коноха — иной разговор. Не удивлюсь, если даймё Огня сделал Конохе на вас и вашего батюшку о-го-го какие заказы! И вот эта баба — тому доказательство. Сто к одному, что она из Огня, а не из Ветра.
— Забавно, — я вновь повернулся к пленнице. — Слушай меня, дважды я повторять не стану. Я — наследник дома Хикава, будущий даймё Края Рек. Хокаге велела тебе убить меня, а обернулось все наоборот: сейчас твоя жизнь в моих руках. Но знаешь... я не хочу отнимать ее. Давай поступим следующим образом: ты отречешься от Конохи, от Хокаге, от Края Огня и присягнешь на верность мне. Лично мне, а не Краю Рек. Даю слово Хикавы, тебя и пальцем не тронут. Ты станешь моей приближенной, и все грехи тебе простят.
— Молодой господин, — встрял Йоахим, — прошу, не делайте столь необдуманных предложений. Дух этой куноити не сломлен. Обманом и подлостью она может попытаться убить вас!
— Помолчите, капитан! Ну, женщина, я жду ответа!
По лицу куноити вообще нельзя было понять, достигли ли ее мои слова или нет. Конечно, она меня видела, она меня слышала, она осознавала мое присутствие... но наследник Рек не интересовал упрямую синоби как повелитель. Исключительно как жертва. Она и в лицо-то мне плюнуть не соблаговолила. Признаться, это разозлило меня не на шутку.
— Дура! Ты не веришь мне? Или хочешь стать героиней? Хорошо же... я устрою тебе мученическую смерть! Достойную святого!
Юному дворянину преподносят катану на пятнадцатилетие, как признание его зрелости и знак вступления во взрослую жизнь. Мне десять, собственного меча у меня пока нет, и вместо него я всегда ношу с собою маленький ножик с инкрустированной каменьями рукоятью. Его-то я и выхватил... хоть и понимал, что даже вооружись я йоахимовым топором, эту куноити мне не испугать.
Драгоценный клинок тускло блеснул в свете лампочки, и я отчего-то вдруг почувствовал дрожь в коленках. Ну... и что теперь?.. Проглотив застрявший в горле комок, я нерешительно провел лезвием по белой как алебастр коже женщины — едва-едва, чтобы только выступила кровь. Сначала появилась лишь пара капелек, потом рана набухла кровью, она стала стекать от левой груди, где я сделал надрез, на почерневшую древесину стола. Куноити не пошевелилась и не вздрогнула, будто это не ее я сейчас порезал.
