Индульгенция для алхимика.

И, повернувшись к приятелям, продолжил:

— В следующий раз, когда будешь рассказывать эту драму судеб, говори, что твой писун ни на что не годен, а деньги упускать ты не желал. Вот и пришлось поймать обезьяна и взять у него семя насильно. Потом — подменить. Ха! Ведь всем известно, что от человека гомункулус будет человеческим, а не кочкоданским, — опять засмеялся милитарий.

Прош и Густав переглянулись и присоединились к священнику.

— Меня зовут Пауль фон Хаймер, — отсмеявшись, представился патер. — Отец Пауль фон Хаймер, капеллан у его милости барона фон Граувица, если точнее, — воин отпил из налитого кубка. — Мы возвращаемся домой, в Штирию, с большой ярмарки в Ростоке. А что делают в этом трактире два послушника святого Лулла? — внимательный взгляд седых глаз переместился с Проныры на Густава, безошибочно определив по цвету рясы старшего компании.

— Ну, — Шлеймниц слегка замешкался, раздумывая, насколько можно быть откровенным, — Я — Густав Шлеймниц, субминистратум, а он, — кивок в сторону Проныры — Николас Прош, мой фамулус... мы студиозусы из Аллендорфского аббатства. Идем в Сецехов, в Ржечь, обучаться в тамошнем коллегиуме, отец настоятель распорядился.

— Вот как? — священник удивленно поднял брови. — Что, туторы в вашем монастыре настолько плохи, что не могут подготовить своих учеников к вступлению в Орден?

— Нет, конечно, — студиозус слегка смутился. — Учителя вполне сведущи. У нас... на нас наложена епитимья[45] ... пройти рукоположение за пределами Романии.

— Ага, — мартинианец сделал еще пару глотков, — и связана она, скорее всего, с длинным языком вот этого юнгерменна, — указал подбородком на скромно потупившего глаза Николаса.

Густав слегка улыбнулся. Истинную причину похода называть не придется. Милитарий озвучил версию, чем она плоха? Если он считает себя проницательным, то пусть так и будет.

— Да, дом патер. Вы совершенно правы. Язык у моего товарища совершенно без костей. Даже если укоротить его на пару ярдов, оставшегося десятка футов ему вполне хватит, что бы довести до белого каления кого угодно, — студиозус мысленно себя похвалил. Ведь ни капли лжи, а их новый знакомец теперь совершенно уверен в правоте своих выводов.

— И что, вы действительно намерены перевалить чрез Хребет? Неужели поближе учиться негде? — казалось, воин — монах заинтересовался. Прямой штурм скалистых перевалов, иногда взметающихся на пять тысяч ярдов, где вместо дорожной колеи — узкая тропа, или веревки, натянутые над пропастью, где на ночь нужно себя привязывать, а в случае дождя — ты почти покойник, под силу не каждому смельчаку. Даже вездесущие торговцы, готовые на любой риск ради барыша, — и те с неохотой соглашаются идти по такому "тракту".

— Придется, дом патер. Или пойдем к Северному Перевалу. Если только в мейссенском епископате не скажут, где найти Наставника по эту сторону Колючих гор, — вздохнул Шлеймниц.

— Решимость, достойная уважения, — одобрительно кивнул милитарий, допил кубок и сделал Прошу знак "наливай еще". — Значит, твое послушание — стать служителем Лулла за пределами Марки? В коллегиуме, или у Наставника, не важно, главное — что не на Западе. Я правильно понял?

Густав неуверенно пожал плечами.

— Возможно и так. Про Запад у нас разговора не было. Речь шла лишь о том, что я должен продолжить учебу, получить рукоположение и стать официальным служителем Ордена...

— Bene, bene, bene[46] ... — взгляд капеллана неожиданно стал оценивающим. — А скажи-ка, юнгерменн, чему тебя научили, в вашем аббатстве? Свинец от олова отличить можешь?

— Конечно, дом патер, — несколько обиженно произнес Густав. Хоть в лучших учениках студиозус и не ходил, но в отсутствии усердия и прилежания его никто обвинить не мог. — Как и положено: освоил шесть таинств превращения, очистку девяти элементов, их солей, — отгибал пальцы субминистратум, — два растворителя, сопутствующие литании и бенедикционалы[47] , поиск и опознание руд, минералов, окаменелых останков, работу с астрологической картой и таблицами, а так же богословие, главные литургии, молитвы Великого Входа, на облачение, и святые таинства крещения и отпевания.

— Неплохо. А ну, — весело блеснул глазами фон Хаймер, — зачитай, к примеру, пятидесятый псалом. Сегодня как раз пятница[48] !

— Пожалуйста, — студиозус чуть откашлялся. Хмель уже бродил в голове и заставлял делать то, на что в трезвом виде Шлеймниц был не способен, а именно — противоречить и доказывать — Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam[49] ...

— Достаточно, — слегка поморщившись, произнес патер. Густав читал вроде не громко, но молитву услышала вся таверна. Хозяин, слуги барона и крестьяне набожно склонили головы, сложили ладони, и, судя по всему, тихонько шептали "Отче Наш".

Капеллан забарабанил пальцами по столешнице, на минуту уйдя в раздумья.

— Вот что, достойные юнгерменны, — пришел к какому-то решению милитарий. — Сидите здесь и больше не пейте. Обезьяна это тоже касается, — нахмурил брови, увидев, как Адольфиус потянулся к кружке. — Мне следует кое-что обсудить с господином бароном... если он не занят, конечно. Тогда, возможно, через Хребет вам идти не придется, — слегка качнувшись, капеллан встал из-за стола. — Ждать! — коротко, словно военную команду, бросил патер, направляясь к лестнице, в конце которой находились двери, ведущие в зал для благородных.

Густав и Николас переглянулись.

— Схожу — ка я отлить, — глубокомысленно изрек Прош, взваливая на плечи упившегося лохматого воспитанника.

— Верно, — поддержал товарища студиозус. — Заодно, посмотри Рыжика и узнай... у конюха, например, вдруг, в деревне кто из ланфрида[50] заставой стережет. Мало ли... Граница с Остерландом, все-таки. А тут — барон с неясными намерениями. Только не задерживайся, мне тоже в сортир охота.

Проныра уже на ходу кивнул, едва не потерял очки, и, скрылся за дверью. Чуть не следом за ним, на двор выскочил и рябой малый, но Шлеймниц на это внимания уже не обратил. Он раздумывал над словами милитария.

Сначала — короткий вопрос, налаживание контакта, затем — выяснение подробностей... и — какой-то неожиданный вывод. Что ему нужно? В последнее время Густав подозревал всех: Долговязого Отто, рыжего Михаэля, продавца пони, излишне ретиво вопрошавшего, для каких целей им потребовалось животное... теперь вот — внезапный интерес фон Хаймера... За каждым из них мог скрываться тайный слуга Sanctum Officium. В лучшем случае — соглядатай Ордена. Йозеф, Йозеф... что же ты такого натворил?

Размышления субминистратума прервал короткий визг, раздавшийся со двора, а спустя минуту, дверь распахнулась, и, в проходе появился грязный, намокший, взъерошенный Проныра. Очки у него держались на одном ухе. Второе, изрядно оттопыренное, наливалось свежим фиолетом. Следом, на своих двоих, шествовал до невозможности гордый Адольфиус.

Шлеймниц захлопнул непроизвольно разинутый рот. Слуги и крестьяне, не обратившие на вопль совершенно никакого внимания, продолжали азартно спорить: кто нынче проиграет в состязаниях мейстерзингеров? Хозяин трактира, как раз куда-то отлучился, так что неподобающий вид фамулуса разглядел только студиозус.

Обезьян и послушник вновь разместились за столом.

— Ты это... — виновато начал Прош, пытаясь заправить дужку за раненное ухо. — Не ругайся только, а? Пока мы нужду справляли, тот мордатый хотел индрика отколошматить. А я — вступился... А потом — Адольфиус... за меня... в общем, дождь закончился, нужно подождать, пока кровь впитается... еще немного, и — можно идти.

— Еретика тебе в костер! Какая еще кровь? Вы что, этому малому кишки выпустили? — едва не подпрыгнул Густав.

— Нет, всего — на всего лемур ему харю покарябал... даже не покусал. А кровищи — как из резанного кабана, — Проныра, под шумок, допил порцию запрещенного спиртного.

— А почему тогда не выходить? — Густаву и вправду требовалось удовлетворить естественные надобности организма.

— Да тот малый... думаю, он выбирает палку покрепче. Хочет взять реванш и задать нам трепку.

— Тьфу, — Шлеймниц в сердцах плюнул на пол, застеленный несвежей соломой. — Ты хоть в сортир без приключений сходить можешь? Ладно, пойду его утихомирю, — студиозус начал подниматься из-за стола. Но выйти на улицу и разобраться с произошедшим он не успел.

На лестнице ведущий в "белый" зал, появился один из слуг барона, очевидно приближенный — или камердинер, или — камергер, поскольку, среди обедавших в нижней трапезной субминистратум его не видел. От многословия посланец не страдал: молча ткнул пальцем по очереди в каждого из троицы и приглашающее взмахнул рукой. Приятели встали. Похоже, господин барон приглашал на аудиенцию.

* * *

Герр фон Граувиц имел внешность змеи. По крайней мере, таким было первое впечатление. Лысый, бугристый, усыпанный жировыми шишками, череп; узкие, непонятного цвета, глаза; плоский нос, угрожающе рассматривающий мир сквозь две бойницы ноздрей, тонкие бесцветные губы... от жителя Чжунго — Хо его отличали только бледный цвет кожи и прямой, а не косой разрез глаз. Ну и уши — круглые, нормальные, не обрезанные, без заостренных кончиков.

Войдя в малую гостиную, Густав понял, почему капеллан сидел за отдельным столом, с воинами, а не с бароном. Келья оказалась удручающе мала, еле-еле вмещая стол с шестью креслами, за которым восседали: сам барон, его дочь — некрасивая девица на выданье, перенявшая большую часть деталей с физиономии отца, ее более симпатичная служанка, отрок, годов четырнадцати, судя по всему — сын, скорее похожий на мать, и, какой-то древний старикан, ни на кого из присутствующих не похожий.

Зато в комнате имелось большое окно, закрытое настоящим стеклом, и, стоявшая в углу жаровня, полная раскаленных углей испускающих приятное тепло.

Милитарий уже занял место приближенного слуги, с хрустом перемалывая кусок запеченного в сметане угря, с интересом поглядывая на новых знакомцев.

Шлеймниц, поняв, чего от него ожидают, отвесил почтительный поклон. Прош, с этикетом знакомый лишь понаслышке, считая этот термин скорее военным, нежели гражданским, неуклюже последовал его примеру. И даже Адольфиус, проникшийся важностью момента, представил нечто весьма смахивающее на аристократическое приветствие.

Уголок рта барона слегка поднялся вверх, изображая подобие улыбки.

— Итак, господа студиозусы, наш капеллан сообщил, что вы ищите Наставника, — голос у фон Граувица оказался глухим, словно раздавался из глубокого колодца. — Да будет вам известно, что в моем замке уже много лет проживает каноник[51] кафедрального Собора Рождества Девы Марии, декан[52] святого Лулла в обеих Штириях, почтенный дом Готтлиб фон Ветинс. Думаю, он не откажет мне в просьбе подготовить орденского министратума. И представить того для рукоположения на кафедре в Мариацелль[53] , — взгляд узких глаз буквально просверливал Шлеймница, ожидая, какое впечатление произведет речь.

Не дождавшись восторженных криков, барон задал вопрос, ставящий дам в тупик:

— Вам сколько лет?

Густав слегка прочистил горло и ответил:

— Мне — двадцать два, моему товарищу — двадцать шесть, а обезьяну — пять.

— Хорошо, значит — дееспособны. Разрешение опекуна не потребуется, — фон Граувиц слегка пошевелился. — Время вам до рассвета, завтра утром мы выезжаем. О прочих условиях расскажет отец Пауль. Есть время подумать. Тем более, свою помощь я предлагаю не каждый день. Все, ступайте, — отвернулся к окну.

Слегка удивленные, приятели отвесили еще по одному поклону. Прош подхватил на руки потянувшегося, было, к столу с закусками Адольфиуса, субминистратум развернулся и, пригнувшись, первым покинул комнату для знати. Разговаривать ему было недосуг, очень быстрым шагом, чуть не бегом, студиозус прошел по лестнице и залу, выскочил из таверны, задрал рясу, едва успел расшнуровать гульфик пристроившись к ближайшему углу. На душе наступило блаженное спокойствие...

Продолжавшееся целых две минуты. Толком не заправив шоссы[54] , Густав, сквозь шум падающих с крыши капель, услыхал крадущиеся шаги. Пришлось обернуться. Давешний рябой малый, со щекой, перевязанной так, словно у него разболелся зуб, держал в руках солидных размеров дубину и приближался явно не с дружественными намерениями.

Ждать, пока Шлеймниц зашнурует белье, рябой не собирался:

— А вот отхожу ка тебя, любезный паломник, доброй осиной. Будешь знать, как людей всякими страховидлами травить, да пугать. В следующий раз неповадно бу...

Трактирный вышибала внезапно осекся.

В поле зрения показались Николас и пьяный Адольфиус, который, дойдя до определенной кондиции, постоянно ввязывался в драки. Обнаружив, что жертва его предыдущего нападения уже очухалась и вновь настроена вполне агрессивно, обезьян издал боевой клич, подпрыгнул, оскалил дюймовые клыки, и, с целеустремленностью магрибского боевого носорога бросился на обидчика.

Вышибала, один раз уже пострадавший от когтей индрика, решил восстановить статус-кво. Не долго думая, коротко размахнувшись, он запустил дубиной в прущее на него чудовище, естественно — промахнулся, сделал попытку броситься наутек, запутался в ногах, и... позорно рухнул в первую подвернувшуюся лужу.

А разогнавшегося Адольфиуса подвели скользкая земля и нарушенная координация движений. Обезьян понял, что прыгать на грудь противника уже не следует, не успел сориентироваться в изменившейся обстановке и затормозить, запнулся о тело неприятеля, перелетел, пару раз кувыркнулся, после чего, совершенно выбившись из сил, устало разлегся в перепаханной грязи, в нескольких ярдах от поверженного врага.