При звуке шагов глаза мужчины вдруг сфокусировались, вернулись из дали и ввинтились в мое лицо, едва не прожигая в нем дыры:
— Ты кто такой?
Я чуть не вскрикнул от его резкого, лающего голоса, но все-таки удержался и спросил:
— Извините, а там... там, где сирень — это тюрьма?
Он успокоился, нахмурился и покачал головой:
— Ты, видно, не понимаешь, милый, что тут не место для гуляния.
— То есть, это тюрьма, да?
— Ну, какая тюрьма? — мужчина чуть посмеялся. — Сразу видно, ты тюрем ни разу не видел. У нас учреждение лечебное — специальный городок.
— А-а, психбольница, — я кивнул.
— Психбольница? — переспросил он. — Нет, скорее... скорее, больница для злых людей, так правильнее будет. Они нормальные, просто — злые.
— Преступники?
— Да нет же, преступники — в тюрьме. А у нас не тюрьма, я же тебе объяснил, — в голосе мужчины промелькнуло раздражение.
— Злые — но не преступники? Просто злые?.. А как вы определяете, добрый человек или злой?
— Ну, милый, это же видно!
— А если... я вырасту злым, меня тоже отправят сюда? — задавая этот вопрос, я почему-то очень хотел услышать: "Нет, тебя — ни за что!", но человек бросил окурок в урну и ответил:
— Обязательно. Только ты не вырастай злым, зачем это тебе? Нужно совершать добрые поступки. Даже не для того, чтобы не попасть сюда, а просто так... — он о чем-то задумался. — А как твоя фамилия, сынок?
Повинуясь какому-то шестому чувству, я назвал ему свою прежнюю фамилию — фамилию родного отца, и он кивнул, словно записав ее в такую же мысленную записную книжку, как у меня.
Почти две недели после этого я прожил под невидимым прессом отстраненного, холодного страха: что будет, если "папа" узнает о моей вылазке? Порка? Лишение каких-то удовольствий? Сидение в темной кладовке без ужина?.. Все это было для "папы" как-то слабо, и я мучился, пытаясь вообразить наказание, которое он для меня придумает.
В общем-то, нельзя сказать, что этот человек ко мне плохо относился. Уже то, что я стал официально считаться его сыном, говорило очень о многом: далеко не каждый мужчина решится записать на себя чужого ребенка. Но "папа" на это пошел — а значит, тремя годами брака дело не ограничится, он будет продлевать его до тех пор, пока мама сама не захочет уйти или пока оба не умрут от старости.
Но любить жену — не то же самое, что любить ее ребенка, и я это чувствовал. Ответственность — да, но что помешало бы "папе" отправить меня, к примеру, в интернат? Или что похуже — для моего же блага?..
Однако шли дни, ничего не происходило, и я понемногу успокоился.
Третий же запрет — насчет спальни — нарушился как бы сам по себе, без моего участия, и виновата в этом была мама.
* * *
Девчушка позвонила снова, и на этот раз дверь открылась. На нас дохнуло теплом, изнутри потек настоящий теплый ветер, и веселый человек в расстегнутом пиджаке поверх свитера приветливо спросил:
— Принесли?
Мы ошарашенно молчали, потом я первым пришел в себя, осторожно отодвинул за плечи свою хрупкую спутницу и объяснил:
— Мы ищем женщину — старушку. Ушла за продуктами и пропала. Думали, может, она у вас?
— У нас? — удивился веселый. — Нет. Уж кого-кого, а старушек сегодня не было. В больницу ходили?
— Вообще-то нет, — подала голос девушка. — А думаете, надо?
— Ну, а куда еще? — человек пожал плечами. — Я просто не знаю. Старушка... Какая она из себя-то, ваша старушка?
Девушка принялась описывать стандартные приметы: пальто, меховой воротник, платочек, валенки, но весельчак оборвал ее:
— Можете и к дознавателям сходить. Если уж кто-то знает, то они. Сходите, сходите... А я вас за других принял, — он хохотнул. — Бессонница доконала! — и дверь перед нами захлопнулась.
— К дознавателям... — медленно повторила девушка. — Пойдете со мной? Может, вам домой надо? — она кивнула на мой глаз. — Болит ведь, наверное?
Глаз совсем успокоился, и я начал забывать о нем. А вот ее хорошенькое личико интересовало меня все больше.
— Милая, тебя зовут-то как?
— Ох, правда. Даже не познакомились... Полина.
— Эрик, — я протянул ей свободную от свертка руку. — И давай со мной на "ты". Знаешь, я ведь теперь инвалид. Глаза — нет! На проволоку напоролся.
— Вы так легко об этом говорите!
— А как мне? Глаз-то обратно не вырастет. Завтра на комиссию запишусь, зеленую карточку мне дадут...
— Пособие, — кивнула Полина.
— Да, пособие. Целый день на кровати валяться буду и книги читать.
— Со скуки же помрете! — она фыркнула. — Слушайте, а вы не боитесь дознавателей? Я боюсь.
— Да нет, чего мне их бояться? Мой отец был дознавателем... А в автобусе я буду бесплатно ездить, представь, куда хочу — и бесплатно.
— Угу, — тема инвалидности Полину, похоже, мало интересовала. — А что им говорить? Они же спросят: почему к нам пришла?
— Скажи, как есть: так и так, пропала бабушка, — я взял ее под руку и повел к темной махине Управления Дознания, — пошла за сахаром и не вернулась. Они сами разберутся. А тебе никогда не хотелось иметь зеленую карточку?
Полина раздула ноздри с чуть заметным раздражением:
— Нет, никогда. Что хорошего? Смотрят, как на неполноценную... А вам, похоже, хочется.
— Может, будешь меня все-таки на "ты" называть?.. Ну, хочется, да. И пускай себе смотрят! Когда я еще мальчишкой был, мой отец хотел мне такую сделать, да мама не позволила.
Мы поднялись по широким каменным ступеням, припорошенным лишь тонким сегодняшним снегом, без наледи, которую кто-то, должно быть, тщательно счищал каждое утро. Машинально я вытер ноги о решетку перед входом, то же самое сделала и Полина, и мы вошли беспрепятственно в полутемный гулкий вестибюль.
Учреждение, кажется, и не думало закрываться. "Папа" говорил мне, что здесь есть отделы, которые работают даже ночью, а уж вечером (часы в вестибюле показывали начало десятого) вообще половина кабинетов открыта. Правда, не для посетителей, но в экстренных случаях все-таки можно прийти и после законных шести часов.
На нас из стеклянной будки глянул дежурный, молодой гладкий парень в новенькой темно-синей форме и такой же фуражке:
— По какому делу?
— Видите ли, — Полина шагнула к нему, умоляюще складывая перед грудью руки, — пропал человек, моя соседка. Ушла за сахаром, и нигде ее нет. Везде искали. Она старая, семьдесят шесть уже — может, заблудилась?..
— В больнице были? — дежурный снял трубку черного телефона. — Алло, третий, это нижний пост. Есть кто свободный? Пришли двое заявлять о пропаже... старушка, соседка, семьдесят шесть лет. Так. Угу. Есть, запросим. Если не поступала, пропускаю к Голесу. Есть! — он два раза со звоном ткнул рычаги. — Коммутатор, город... — сверился с какой-то таблицей, — ... двадцать шесть — двадцать три, больница. Жду.
Мы молчали, переминаясь. В пальто стало жарко, и я расстегнулся, озираясь кругом. Никогда раньше мне не доводилось тут бывать, несмотря на родителей. "Отец" не слишком-то одобрял манеру сослуживцев приводить на службу детей и не делал этого сам.
— Алло, больница? — дежурный мимолетно глянул на нас. — Управление беспокоит. Тут к вам... — он жестом поманил Полину, спросил шепотом: "Номер социальной карточки знаете? Или хоть фамилию?", и девушка ответила: "Зовут Анна...", — ... тут к вам не поступала сегодня вечером женщина семидесяти шести лет, по имени Анна? Ну, давайте, смотрите... Что? Мужчина с травмой глаза, — короткий взгляд на меня, — и роженица? И все?.. Плохо. Если привезут женщину, о которой я говорил, сразу сообщите.
Полина горестно вздохнула. Дежурный положил трубку и протянул твердую сухую руку:
— Карточки ваши давайте. Пройдете к дознавателю Голесу в комнату 189, это на втором этаже. Верхнюю одежду и сверток сдать в гардероб, металлические предметы оставить здесь.
Гардероб нашелся в дальнем конце вестибюля, там нам выдали взамен вещей большие черные номерки и долго ворчали вслед, что на моем пальто нет вешалки.
Полина снова шла впереди меня, и я разглядывал единственным глазом ее тонкую фигурку в узкой юбке и серой вязаной кофте. Сапоги по контрасту казались просто гигантскими, и между ними и подолом юбки мелькали серые чулки в сеточку. Это сразу напомнило мне бывшую жену, Хилю, которая тоже обожала всякие сеточки и постоянно выставляла напоказ круглые коленки, обтянутые ажурными чулочками. Воспоминание было болезненным.
Кабинет номер 189 встретил нас приоткрытой дверью и густым запахом кофе. За "Т" — образным столом, помешивая ложкой в чашке, сидел маленький, толстый, весь лоснящийся человечек в костюме и листал бумаги, низко наклонив голову с отсвечивающей круглой плешью. У него было доброе лицо, сплошь состоящее из мягких выпуклостей, и безвольный красный рот с узкой полоской рыжеватых усиков, будто приклеенных к верхней губе.
— Ко мне? — бодро вынырнув из вороха документов, спросил человечек и улыбнулся нам. — А-а, по поводу старушки.
Мы вошли. Полина сразу протянула пропуска, и я заметил, что руки у нее чуть подрагивают.
— Отлично, — дознаватель Голес кивнул нам на жесткие стулья, стоящие по обеим сторонам ножки буквы "Т". — Садитесь и рассказывайте.
Девушка заговорила, а я сидел, разглядывая кабинет, и думал о том, что завтра нужно будет встать в пять часов утра (а лучше и вовсе не ложиться, чтобы не проспать) и занять очередь в санчасти. Там есть окошко с табличкой: "Запись на медицинскую комиссию". Всем записавшимся дают специальный талончик, но, пока идет очередь, нужно успеть зайти к глазному врачу и взять освобождение от работы. В том, что это освобождение будет, сомнений нет. Главное, не проспать, иначе простоишь весь день без толку.
Зазвонил телефон, и дознаватель, извинившись перед Полиной, взял трубку:
— Да. Голес... Ах да, все насчет той кражи... Я вызвал на завтра продавщицу Ивкину, она могла видеть преступника. Ну, а что? Протокол составлен, дело совершенно ясное... А кем он работает? Да-а?!.. Но в любом случае только завтра. Сейчас он может идти домой... Что? А почему? Он что, хочет жаловаться?.. — круглое лицо Голеса стало кирпично-красным. — Хорошо. Я сейчас допрашиваю свидетеля по делу о пропаже человека. Пусть зайдет через двадцать... нет, через полчаса. Хорошо.
От нечего делать я прислушивался к телефонному разговору, и слова насчет "продавщицы Ивкиной" неожиданно чем-то зацепили меня, было в них что-то очень знакомое, хотя никакой Ивкиной я не знал. Что-то знакомое...
"...ты, Ива, просто уникум. Сейчас дают — бери, а думать потом будешь..." — эти слова вспыхнули, как спичка, и тут же погасли. Ива. Вот оно что! "Ива" — прозвище, и обращались так именно к продавщице, той самой, что скрутила куртку на прилавке и намертво стянула ее бечевкой. Она могла видеть преступника — то есть меня!..
* * *
Однажды утром, когда наш большой начальник уехал на службу в своей черной лаковой машине, а мама (была не ее смена) осталась со мной дома, я, потянувшись через стол за маслом, разглядел у нее шее, над воротом халата, странное пятно, похожее на четко очерченный малиновый синяк.
— Что это у тебя? Вот тут?..
Мы допивали кофе, и мама вдруг поперхнулась и инстинктивно закрыла синяк ладонью:
— Ничего.
— Но я ведь видел, — мне было непонятно, чего она так испугалась.
— Это просто так. Немного ушиблась. Что ты смотришь? Это же не болезнь какая-то.
— Мама, он тебя бьет?..
Она рассмеялась, запрокинув голову и показав белые ровные зубы. Я сидел и ждал ответа, но мама все хохотала, и по щекам ее даже потекли слезы — я впервые видел такой смех.
— Мам, ты что?
— Милый мой, — сказала мама, досмеиваясь и смахивая слезинки, — какой ты у меня еще маленький... прелесть ты моя!
Кто-то другой на моем месте, наверное, обиделся бы, но я рос один и не знал, как ведут себя другие. Поэтому просто переспросил:
— Так он бьет тебя?
— Конечно, нет! Я никогда не вышла бы за человека, способного ударить женщину. Никогда, даже ради такой обеспеченной жизни, как у нас сейчас. И запомни это.
Я знал, что мы — "обеспеченная" семья. На верхних этажах служебного дома почти все семьи были такими. Давно прошло время, когда маме приходилось варить на обед перловый суп и жарить мелкую горьковатую кильку, она больше ничего не покупала в фабричных кулинариях, не мариновала на зиму огурцы, не менялась ни с кем талонами, да и талоны ей теперь выдавали другие, служебные, бледно-желтого цвета. У нее появились несколько новых платьев и кроличий полушубок, она сделала завивку в парикмахерской и стала красить ногти красным лаком, а посуду мыла в толстых резиновых перчатках, чтобы этот лак раньше времени не облез. Даже клуб мама теперь посещала другой, особенный. А главное — мы жили в отдельной квартире, и очень долго я не мог привыкнуть к отсутствию соседей.
Правда, иногда меня мучило что-то похожее на ностальгию, и тайком, хотя это и не запрещалось, я приходил в свой старый двор, чтобы просто посмотреть на него. Там ничего не менялось и ничего не происходило. Все так же на первом этаже заседал домовый комитет, обсуждая количество флагов ко Дню Труда, все так же возились у сарая девчонки, и неизменная Лиза мелькала среди них рыжим солнцем, как всегда. Дворник махал метлой и издали кивал мне, не прерывая работы. Возвращались со смены соседки и передавали приветы маме. Эти люди словно застыли во времени: изменился я, изменилась моя мать, вся наша судьба повернулась под новым углом, а для них лишь еще одно годичное колечко образовалось на бесконечно толстом дереве жизни. И так будет всегда — и домовый комитет, и девчонки, и дворник, и женщины будут возвращаться с фабрики, неся в авоськах макароны и кильку и беззаботно болтая друг с другом о пустяках. Мир деревянных игрушек, белых косынок, пестрых ситцевых платьев и рабочих комбинезонов, мир, где шипит на сковородке рыба и бормочет радио, мир, где с плаката на стене смотрит суровое и красивое своей суровостью лицо труженика, а в клубе читают лекции о пожарной безопасности — он вечен. Меняются только его жители.
...В тот же вечер я подкрался босиком к двери родительской спальни. Наверное, дело было в тайне: откуда все-таки взялся синяк на маминой шее? Я хотел удостовериться, что ее не бьют, хотя понятия не имел, что сделаю, если своими глазами увижу занесенный для удара кулак. Вмешаюсь? Глупость. Скорее всего, просто промолчу и сделаю вид, что ничего не знаю. Но тайна мучила, поэтому, умирая от стыда и страха, я подкрался и осторожно, боясь дышать, приник глазом к замочной скважине.
То, что было там, в комнате, выглядело настолько неожиданно и пугающе, что я лишь чудом не заорал. Прямо передо мной, слабо освещенное откуда-то сбоку, словно висело в воздухе мамино лицо, такое странное, что в первую секунду оно показалось мне вообще незнакомым: огромные потусторонние глаза, открытый, часто дышащий рот с острыми, будто бы оскаленными зубами, задранная верхняя губа, полоса размазанной помады на щеке до самого уха, свисающие на лоб пряди всклокоченных волос... Лицо то отдалялось от меня, и тогда глаза закрывались, то приближалось, становясь на мгновение нечеловеческим, и глаза судорожно распахивались. В этом мерном раскачивании было что-то от куклы, глаза которой закреплены на шарнирах и закрываются, стоит положить куклу на спину. Но человек передо мной был живой, и это была моя мать, поэтому, загипнотизированный, я все не мог оторваться и стоял на затекших ногах у запертой двери.
