В штабе было так прохладно и свежо, словно по коридорам, как и по улице, проехала поливалка. Аля вытерла ноги о коврик и пошла вверх по лестнице за своим начальником, держась позади него на почтительной дистанции. Дежурный равнодушно глянул на них из-за своего стекла.

— Будешь числиться у меня в узле телефонисткой, — сказал Голубкин, отпирая дверь кабинета и сразу проходя к наглухо закрытому окну. — Нет такой должности — "художник", поняла? Но телефонистка из тебя — как из меня испанский летчик, — он с натугой распахнул створки и впустил свежий утренний воздух. — Правильно я говорю? Поэтому будешь рисовать в свое удовольствие. А народу в аппаратных у меня хватает.

Аля еще раз вытерла ноги — за отсутствием коврика — о паркет и положила на длинный письменный стол тонкую стопку конвертов:

— Вот.

— Спасибо, — Голубкин небрежно сбросил конверты в ящик стола. — Я сколько тебе должен?

— Да что вы, ерунда какая, — на одном дыхании, чуть не поперхнувшись воздухом, выговорила Аля.

— Тогда с меня пончик, — он кивнул, закрутил узлом штору и вытряхнул в корзину для бумаг переполненную пепельницу. — Ты куришь, нет?

— Курю. Немного.

— Не рановато? — майор весело прищурился на девушку, заставив ее отступить и стукнуться спиной о дверной косяк.

— Н..нет, я взрослая, мне даже бабушка не запрещает.

— Взрослая.... А жених-то есть, взрослая?

— Есть! — Аля хотела ответить радостно, но получилось почти панически, словно признание в мелкой краже. — Вы будете смеяться, он ваш однофамилец! Зовут, правда, Женя. Вы должны его помнить, он один раз приходил со мной...

— Что ж, бывает. Даже актриса такая есть — Лариса Голубкина. Совсем как моя жена, она тоже Лариса, — майор взял с тумбочки и встряхнул пустой электрический чайник. — Саня, не в службу, а в дружбу, сходи — налей водички. Туалет направо по коридору.

"Жена, — мысленно повторила Аля, выходя с чайником из кабинета. — Разве у такого человека может быть жена?.. — она чуть не засмеялась. — Ерунда какая".

— Саш, — догнал ее голос. — Погоди, кружки заодно помой, ладно?..

Через час она уже не могла вспомнить, о чем разговаривала с ним, что за растворимый кофе он заваривал, мурлыча сквозь зубы песенку "Ксюша, юбочка из плюша", как называлось то печенье, остатки которого он выгреб из своего стола. Наверное, было в их разговоре что-то смешное, потому что отпечаток этого смеха долго держался на Алиных губах вместе с горечью табачного дыма. Может быть, он о чем-то спрашивал или, наоборот, рассказывал о себе, жаловался на машину, разъяснял обязанности художника.... У нее внутри вновь звучала музыка, а остальное было несущественно. Она знала главное: теперь ее зовут Саша или Саня, на выбор, но называть ее так имеет право лишь один человек на свете. А Женьке надо твердо запретить, а то все забывает и забывает...

— О чем задумалась? — майор Голубкин улыбнулся через стол, допивая свой кофе. — Нравится тебе в части?

— Очень!

— Смотри, забудешь тут своего Женю! — он погрозил пальцем. — У нас и получше есть.

— Да, есть!

— Ну вот, уже забыла, похоже. Сердце красавицы склонно к измене, и ничего с этим не сделаешь, — он как-то ностальгически вздохнул. — Сейчас я тебя на склад отведу, форму получишь, шевроны всякие пришьешь. Нитка с иголкой есть? Или дать?..

— Юрий Евгеньевич, а вам нравится в части? — отважилась спросить Аля.

— Честно? Надоело до смерти! Осенью получу подполковника и свалю на заслуженный отдых.

— Да?.. — музыка вдруг прекратилась, и девушка с внезапным испугом закрыла ладонью рот.

— А что? — майор засмеялся. — Не надо?

— Не надо!..

Секунду он смотрел так, что Аля чуть не умерла под его взглядом, потом кивнул с усмешкой:

— Ладно. Остаюсь — решено! Ты меня убедила.

— Правда? — Аля заулыбалась. Музыка вновь зазвучала, и это было прекрасно.

— Слушай... тебе действительно девятнадцать лет? Ты меня не обманываешь? — Голубкин покачал головой. — Мне что-то подсказывает.... Почему тебя не хотели призывать?

— Полгода до призывного возраста не хватает.

— Полгода? А я бы сказал, что на самом деле годика три-четыре. Ну, ладно. Не смотри на меня, как Ленин на буржуазию. Шучу. Еще кофе хочешь?

Але смертельно не хотелось уходить из этого кабинета, но она собралась с силами и ответила:

— Спасибо, нет.

Дорога до вещевого склада тоже выпала из памяти. Осталась одна фраза, сказанная новым начальником мимоходом, через плечо, уже на старом выщербленном складском крыльце:

— Так ты что же, когда выйдешь за своего Женю, тоже будешь Голубкина? Да еще Юрьевна? Ну, вообще. Теперь командир мне окончательно плешь проест, что я дочку с собой в часть притащил.

— А хотите — я могу фамилию не менять! — с готовностью предложила Аля.

— Почему? Меняй, меняй, даже забавно будет. Доч-ка! — он весело рассмеялся и пропустил Алю вперед. — Шире шаг!

— Так точно, папа! — машинально, сразу испугавшись своих слов, отозвалась девушка.

На складе кругленький прапорщик выложил перед ней на деревянную стойку пятнистую темно-зеленую курточку, такие же штаны с завязками, майку, мятую кепку, жесткий офицерский ремень, два шеврона и несколько невесомых металлических вещиц, напоминающих паучков.

— Ма-лы-ше-ва, — вписав Алину фамилию в свободную графу на широченном листе ведомости, он поставил против нее галочку и положил ручку на стойку. — Расписывайся. Обуви нет и до сентября не будет, ходи в своей.

— Миша, ты когда мне бушлат поменяешь? — ласково поинтересовался Голубкин, возвышаясь над Алей буквально на несколько сантиметров и оттого производя впечатление не отца, а скорее старшего брата девушки. — Долго я буду в этой хламиде ходить, как солдат народного ополчения? У тебя откуда такой рост на складе? Смотри — во мне метр восемьдесят два. Это какой рост?

— У нас не попадает, — буркнул прапорщик. — Написано, что четвертый.

— Да мне рукава до колен достают, Миша, и сам бушлат — как пальто. Если не поменяешь, я тебя самого раздену, ты как раз подходишь. Серьезно. Прошлой зимой собаки на улице оборачивались.

Аля фыркнула.

— Иди в примерочную, дочь, — строго сказал майор, улыбаясь одними глазами. — Могу поспорить на двести грамм пончиков, что эта куртка на тебе не застегнется, зато штаны будут на метр сзади волочиться.... Если так и будет, крикни заранее, а то у меня сердце слабое, со смеху помру.

— Сердце слабое?..

— Выполняй приказание начальника — шагай в примерочную.

Уже за плотной желтой занавеской, натягивая через голову зеленую майку, она краем уха услышала:

— Что, правда — дочь? — это был шепот прапорщика.

— Да, а что, непохоже? — так же шепотом отозвался Голубкин.

— А фамилии-то почему разные?

— Так она у меня от первого брака, фамилия у нее по матери. Ничего, я уговорил, скоро на мою поменяет.

— А-а.... Когда ты все это успеваешь-то, Юр?

— Уметь надо!

Форма оказалась впору, и Аля крикнула из-за занавески:

— Все нормально! Штаны не волочатся!

— Майка не короткая? — озабоченно поинтересовался прапорщик, стоило ей появиться. — Нигде не жмет, нет?

— Спасибо, все хорошо... — Аля вдруг застеснялась своего вида и попыталась спрятаться обратно за занавеску: майор Голубкин разглядывал ее откровенно оценивающе, словно редкую зверушку, какие не водятся в наших широтах. — Что вы так смотрите?

— Я? — он спохватился и отвел взгляд. — Да просто так. Не очень представлял тебя в форме.

— Кепка налезает? — перебил прапорщик.

— Ну да, правда, впритык... — Аля примерила кепку. — Я завтра косу отстригу, тогда нормально будет.

— Я тебе отстригу! — Голубкин вдруг занес руку, словно для затрещины, но вместо этого неуверенно провел ладонью по затылку девушки. — Лучше уж кепку растянем. Миш, это самый большой размер?

— Пятьдесят восьмой! — прапорщик развел руками.

— Ладно.... Пошли, Саш. У меня к тебе еще дело есть.

"Почему он это сделал?.. — на слабых ногах, прижимая к себе груду гражданской одежды, Аля вышла со склада в солнечный день и сразу сощурилась. — Почему он... Он ведь погладил меня по голове — почему? Господи, помоги мне понять, что тут происходит!..".

— Вот эта штучка называется "кокарда", — Голубкин показал ей круглую блямбу с распяленными металлическими лапками. — Протыкаешь в кепке дырочку, прямо на лбу, и вставляешь ее туда. Давай, сделаю... А вот эти две эмблемки на воротник, по-моему, надо отступить сантиметр от края. У меня в кабинете книжка валяется, там все указано. Что-то ты бледная. Спала плохо, что ли?

— А?.. Нет, нормально.

— В санчасть тебя отвести?

— Спасибо, вы так обо мне заботитесь... Вас, наверное, подчиненные любят?

— Нормально относятся, — майор пожал плечами, — как ко всем. Думаешь, я с каждым солдатом на вещевой склад бегаю? Делать мне больше нечего.

— А с девушками? — Аля старалась не смотреть на него.

— Только с молодыми и красивыми. А поскольку молодая и красивая у меня только одна, то приходится мне, бедному, тратить силы исключительно на нее. Что ж ты хочешь — это долг командира подразделения.

— Спасибо, — повторила Аля. — Вы хороший человек.

— Ты забыла сказать, что я с гордостью несу почетное звание российского офицера и являю собой пример для подражания, — Голубкин возился с ее кепкой так сосредоточенно, словно предназначение российского офицера состояло и в этом тоже. — Блин, не вкрутишь сюда эту заразу. Вот делают, а! Ты знаешь: нашу форму ведь зеки шьют.

— Серьезно?

— Ну да, самые натуральные зеки. В зоне. Тетеньки такие в телогрейках. Какая-то из них сидела и строчила для тебя эту кепку. Швы все наперекосяк. План у них горел, что ли?.. Вот. Получилось. Получи, фашист, гранату и носи ее с собой! — он протянул кепку девушке. — С тебя благодарность.

— Все, что хотите! — обрадовалась Аля.

Голубкин фыркнул:

— Никогда так не говори, Саш, если не хочешь влипнуть в историю.

— А я никому, кроме вас, так и не говорю.

— Хорошо — я подумаю, чего мне хочется. А пока сделай доброе дело, вымой окно у меня в кабинете. Ничего не успеваю. Гавриков надо пойти проверить, они мне должны были со вчера казарму отдраить и проводку починить. Вот тебе ключ. И очень прошу — печенье из стола не таскать.

Аля взяла плоский желтый ключик и сжала его в кулаке:

— Все сделаю.

— Ты не обиделась, нет? Не обижайся. Я никому, кроме тебя, свой кабинет не могу доверить, — Голубкин слегка хлопнул ее по плечу, повернулся и пошел к казарме своего первого узла, по привычке глянув налево и направо, обернулся. — Саш, я приду к обеду, в столовку тебя отведу.

Аля осталась одна посреди огромного пространства, заполненного солнечными тенями и призраками людей в военной форме. Вокруг не было никого живого, только тени и призраки. Ни один голос не звучал, были лишь призраки голосов.

"Господи, что же мне делать?! — в душе у нее всколыхнулась на секунду самая настоящая паника. — Господи, избавь меня от этого наваждения, пожалуйста!.. Хотя нет, не сейчас, потом, пусть оно еще побудет, ладно?..".

Кабинет, в который она вошла, был так же безлюден, как пустыня снаружи, но призрак, живущий здесь, отличался от других призраков своей мягкой ласковой улыбкой и теплым огоньком, горящим под стандартной внешней оболочкой. Все вещи в этой комнате хранили отпечаток своего хозяина, все было будто специально подобрано в его стиле, даже казенная мебель, самим своим предназначением исключающая своеобразие. И все-таки...

Аля взяла со стола карандашный набросок: контуры женского лица, едва намеченные глаза, прядь волос на щеке, прямой нос, удивленно приоткрытый рот. Сходства не было ни малейшего, но она узнала себя сразу, словно глядела в зеркало. Тому, кто это нарисовал, удалось ухватить самую суть ее личности — странно, почему же он сам тогда не художник?..

А теперь — за работу, ведь обеда остается чуть больше часа, а как много надо еще успеть!

* * *

Таня заперла дверь смотровой, сладко потянулась и не спеша, вразвалочку двинулась на выход. Все было сделано: карточки бойцов рассортированы, физраствор приготовлен, стол протерт, в шкафах с медикаментами наведен порядок. Можно с чистой совестью выйти на обещанный еще с утра перекур. А Алька, свинья, даже не заглянула! Неужели так занята?..

В курилке у санчасти Игорь, водитель клубной машины, отдыхал, вытянув ноги и обмахивая грязной кепкой вдрызг перемазанное машинным маслом лицо.

— Здорово! — он подвинулся и протянул Тане начатую пачку "Явы". — Ну, как там делишки, в царстве белых халатов?

— Ты бы хоть умылся, — Таня взяла сигарету и прикурила от заботливо поднесенной зажигалки. — На черта же похож, я тебя узнала не сразу! Где моя Алька, не в курсе? Что-то она пропала. Даже странно.

— Алька — то есть Сашка? — проявил понятливость Игорь. — Она сперва с Голубем шарахалась, потом он к себе в узел пошел, а она у него в кабинете окно моет.

— Вот за что я люблю осведомленных людей, — заметила Таня, — так это за то, что они избавляют честных тружеников от массы лишних телодвижений.

— Ну так! — гордо откликнулся Игорь.

— Погоди... ты сказал — окно моет? Я не ослышалась? — лицо Тани чуть вытянулось. — А разве это входит в ее служебные обязанности?

— У нее ритм дыхания нарушен, — крайне серьезно объяснил солдат. — Неправильным каким-то стало, неровным. Твоя моя понимай? Как медик, ты должна сделать выводы.

— Насчет дыхания-то я в курсе, — Таня досадливо поморщилась. — Но окно — как-то... Игорек, а территориально это где?

— В штабе. Первый этаж, кабинет номер семь. Не бойся, если пойдешь, тебя пропустят, у нас демократично.

Таня быстро докурила и встала, сунув руки в карманы новенькой формы:

— И действительно — сходить, что ли? Проведать болящую?..

На душе у нее было тревожно, и вовсе не из-за какого-то там неровного дыхания подруги Альки. Насчет дыхания Таня все поняла давно, чуть ли не сразу после первого собеседования, и это было, конечно, плохо, но не смертельно. Дыхание — дыханием, но вот окна мыть?

На собеседовании они сидели за партой в каком-то большом и светлом кабинете и слушали тощего и скучного подполковника Старостенко, заместителя командира по работе с личным составом. Бубня что-то сквозь висячие запорожские усы, он прохаживался туда-сюда у самодельной кафедры и вертел в жилистых руках бильярдный кий, который, видно, использовали тут вместо указки. Народ шумел, трепался и обсуждал обещанные льготы. То, что говорил замполит, никого на свете не интересовало, и он это отлично понимал. Даже Алька, восторженно воспринимающая все армейское, и та начала прикрывать зевки и вертеться, словно в ее маленькой заднице в самом деле сидело шило.

И вот тут дверь открылась, и вошел майор Голубкин — но, конечно, тогда они еще не знали его фамилии. Вошел и заявил прямо с порога, широко улыбаясь почти голливудской улыбкой, странно не вяжущейся с грустными взрослыми глазами: