Тропами вереска

Отошла в сторонку, чтобы пастух меня не увидел, распустила клок тумана, которым как платком размахивала... Тут и Таир застонал.

— Парень! Да откуда ж ты тут? Раненый что ли? — запричитал пастух, ощупывая паренька и озираясь. — Ох, а мне с дрему супружница привиделась... А так и лежал бы ты тут, до зимы, пока в землю не вмерз! Ну, давай, милок, вставай, чай не девица!

Со стонами Таир все ж поднялся и, опираясь на пастуха, заковылял прочь.

— Как же ты тут оказался?

— Меня медведь принес на спине. А рядом девушка шла... Глаза голубые, волосы рыжие до пояса, словно шуба у лисички... И улыбка ласковая такая... Где она? Мне найти ее надо...краше ее не видел...

— Ох, бедняга! — поцокал языком мужик. — Нескладицу несешь, привиделось тебе, парень... Все привиделось...

Я нахмурилась, а потом улыбнулась. Чистая у паренька душа. Хорошая.

Саяна упала сверху, устроилась на голове, потопталась, когтями вырывая мои пакли. Вот чертовка, сварю...

* * *

Служитель явился, когда месяц тропку светом выткал. Я уже обрадовалась: не нашел дорогу служка, заплутал... уж как старалась! Ан нет. Шел уверенно и спокойно, как к себе домой! Да еще и лошадку на поводу вел, мешками груженую. Я только зубами скрипнула, а так надеялась, что на горбу поклажу потащит!

Кобылу под навесом у поленницы устроил, мешки в лачугу затащил и разбирать начал. А сам хмурится, словно думу тяжелую думает. Даже от Теньки отмахнулся, как от кошки домашней, так что хлесса в угол села и оттуда лишь смотрела недоуменно да головой качала. Саяна по притолоке взад-вперед носилась, поглядывала желтым глазом, пытаясь покупки рассмотреть. Даже дух лесной в окошко заглянул, так я ему кулак показала. Но то понятно: редко в чаще обновки человеческие. Я у стены стояла, смотрела равнодушно. А служитель все сложил на лавку, муку в закуток отволок и, ни слова не говоря, за порог ушел.

Я ткань тронула, пальцами по лентам пробежала. Темное все, как и просила, коричневое и болотно-зеленое, ни одного светлого пятнышка. По лесу в белом платье ходить — зверье веселить. А так добротно и пачкается меньше. Но и темное полотно — красивое. Грубое, а мягкое, знать, Аришка ткала, есть в деревне мастерица. Я за ней наблюдаю порой: хорошая девка, с косой до пояса, веселая. Песни поет так, что пичуги замолкают, слушают. И ткань у нее добрая выходит, душевная, не колет нигде, а любая обновка ладно сидит и долго носится. Хороший выбор служитель сделал, и здесь почуял, значит...

К тканям лент принес, нитки всякие. Одна катушка особенно ценная — тонкая, ниточек мало совсем, потому как красные они, словно кровь. Такими духов хорошо привязывать или смерть заговаривать. Но не о том сейчас.

Я прислушалась: Ильмир на пороге сидел и клинок свой снова начищал. Есть не попросил, похоже, служителя в деревне накормили. Видать, совсем тошно ему на ведьму смотреть... Да и к лучшему, отвлекать меньше будет да любопытничать.

Вытащила я ткани полотно, расстелила на досках, так чтобы луч месяца попадал, светом напитывал. Луна была молодая, только в рост вошедшая, самое время, чтобы обнову шить. Так что я Саяну любопытную прогнала, свечу зажгла зеленую, с соком древесным, да бурую — с силой земли. Разрезала ткань и сшивать начала. Что ни стежок, то узелок-науз, что ни слово, то оберег ведьминский. Мне в этом платье долго ходить, землю мести, так пусть бережет, пуще брони, за коряги не цепляется, от людей скрывает, в холода греет. Сшивала крепко, без всякой искусности, о красоте не задумывалась. Только по вороту красной нитью узор пустила, силой и кровью скрепила заговор, чтобы уж наверняка, и узлами завязала.

Ильмир не появлялся, хотя слышу— не спит, бродит вокруг сторожки, вздыхает. Я же все прибрала, лоскутки и ниточки собрала и в сундук заперла. Когда закончила, Тенька спала уже под лавкой, да и Саяна задремала. Обнову я расправила и за дверь вынесла, чтобы ночной прохладой закалилась и зарей согрелась, вот тогда и надевать можно будет.

Служитель за спиной остановился.

— Скажи, ведьма, — сквозь зубы от того, что с вопросом ко мне обратился, выдавил он. — Не знаешь, где в этих краях девушка живет... С волосами, словно шкурка красной лисицы, и глазами голубыми...

Я помолчала, радуясь, что против света лунного стою и не видно, как опешила. Ильмир нахмурился снова, глазами даже во тьме сверкнул.

— Не деревенская она. Может, за лесом живет? В Пустошах? Или в замке есть такая? Вдруг в лес заходила, и ты видела?

— Зачем она тебе? — прокаркала я.

Служитель вздрогнул, шагнул ближе, в лицо мое всматриваясь. И с такой надеждой, что даже я попятилась.

— Нужна. Нужна, ведьма! Видел я ее...

— Видел? Почудилось, может? На солнышке перегрелся? — усмехнулась я.

— Видел! — твердо сказал он и добавил еле слышно:— Во сне... Но только сон непростой был, я знаю. А сегодня в деревне мальчишка о ней рассказывал, говорит, из леса его вывела девушка... А дядьки его где-то в чаще затерялись... Так ты знаешь, кто она?

Он шагнул еще ближе, голову склонил, смотрит. Я губами пошамкала, носом дернула и оскалилась. Так служитель сразу отшатнулся. Вот так-то лучше будет.

— Может, и видела, может, и нет, — протянула я.

— Скажи! — он снова дернулся ко мне, кулаки сжал. В глазах пламя полыхает, и сила вокруг мужчины вихрем вертится. Я посмотрела задумчиво, силушку погладила, словно злющего пса, чтобы не ярилась, оттолкнула.

— Много хочешь, служитель, — прокаркала я. — Ты уж определись: то ли Омут тебе нужен, то ли девушка. Или ты из тех, кто все и сразу гребет, ничего отдавать не желая? Не бывает так.

Я расхохоталась и к порогу пошла. А служитель разъярился, схватил меня за плечи, развернул, наклонился так, что чуть ли носом уткнулся.

— Скажи, кто она! — рычит зверем. — Скажи, ведьма! Что хочешь за ответ, отродье? Назначай плату! Мне уже все равно...

И плечи мне сжимает так, что чуть кости не трещат, больно. И не побоялся к ведьме прикоснуться, ручки запачкать...

— Ничего я тебе не скажу, прихвостень, — оскалилась я. — Соврала. И мальчишка тот соврал. Не знаю ничего о девушке, никогда в моих лесах такой близко не было. А может, и на всей земле!

Мужчина еще постоял, в лицо мне заглядывая, а потом скривился и отпустил.

— Она есть. И я ее найду, — сказал тихо и пошел в дом.

А я у коряги встала, закинула голову к небу. Дурак служитель. Ту девушку искать, что лунный свет ловить. Рядом, а никогда не поймаешь...

* * *

Кроме того, что я указала, Ильмир еще и для себя кое-что прикупил. Два одеяла, тюфяк, сеном набитый. И устроился в углу почти по-человечески, так что я от досады зубами скрипнула.

— И откуда у служителя светлого Атиса столько наглости? — поинтересовалась я, глядя, как он лавку в сторону отодвигает, чтобы ногами не упираться.

— С ведьмой жить — по ведьмински выть, — буркнул он. Я понаблюдала, как он одеяло расправил, сапоги снял, рядышком поставил. Сутану свою на лавку сложил и устроился на тюфяке, вытянулся, вздохнул устало. То и понятно: целый день на ногах, да еще после горячки ночной, до сих пор в красных пятнах весь.

— Ну, раз по-ведьмински, — хмыкнула я, — так вставай, служка, хватит разлеживаться, бока мять. Обман— трава одну ночь цветет, успеть надо. А то без нее мне несподручно людей в овраги заманивать и в болотах топить.

Он зыркнул злобно, зубы сжал, видимо, чтобы не сказать все, что думает. Я даже ближе подошла, чтобы ничего не упустить. Но нет, сдержался.

— Догонишь, — бросила я, прихватила клюку и вышла.

Ночь хорошая выдалась, ласковая. Месяц мне дорожку устелил, узор выткал столь искусный, какой ни одна мастерица не сможет. Я по узору тому как по ковру шла, улыбалась. Люблю такие осенние ночи: и не холодно еще, кожух греет, и тихо так. Лес спокойный, нашептывал что-то, но я не прислушивалась, о своем думала.

Ильмир меня догнал, пошел молча рядом. Пару раз ветви его хлестануть пытались, все же не привык лес, чтобы со спутником я шла. Передо мной раздвигались, а вот служителя не жалели. Правда, уворачивался паршивец. Так до озера и дошли. Я постояла, водяниц приветствуя, духов озерных. Да и просто полюбовалась. Вода гладкая, словно зеркало, в ней второй месяц дрожит. Настоящий и отраженный близнецы-братья, вечно друг с другом в красоте соревнуются. На небе звезды хоровод водят, в воде — рыбешки золотые блестят. Сверху месяц тонкий еще, а братец его уже налился, торопливый он, вечно хочет вперед небесного успеть.

Насмотревшись, я на колени встала, подол подоткнула за пояс, чтобы не мешал. Обман — травка мелкая, устилает бережок белыми звездочками, с полмизинца всего. А корешок глубоко, на пару локтей в земле, да тонкий, хрупкий. А один надрез сделаешь, силу потеряет. Вот и приходится его ручками, да еще упрашивая и уговаривая, задабривая словом, убаюкивая песней. Мужским рукам я такую работу не доверю, конечно, но вот грубую колючку нарвать — с удовольствием. Я кивнула служителю на заросли.

— Собирай, чего уставился? И не вздумай клинок свой достать, служка! Травы сталь не любят...

И отвернулась, склонилась к земле, разрывая первую ямку. Земля стылая, но еще морозцем не схвачена, хотя пальцы вмиг скрючило от холода. Благо у меня не ногти, а почти когти звериные, твердые и острые. Потому что завтра белые звездочки закроются. И хорошо, что Северко прогнала, а то помню, собирала как-то обман-травку под снегом, на ощупь, ногтями замерзшую землю колупала. Но и без травки этой никуда. Та же Аришка-мастерица уже в сырой земле лежала бы, если бы не настойка из корешков. Потому как белые звездочки саму Смертушку обмануть могут, отвести в сторону... Потому и обман.

Служитель за спиной шипел сквозь зубы, ругался, глупый. Не знает, что к живому надо с добрым словом идти, тогда и колючки не жалят. А так, лишь шипы острее становятся, с каждым словом злым еще одна вырастает. Но просвещать я мужчину не стала. Задумалась, песенку под нос свой длинный напевая. И вдруг закрылась звездочка, до корня которой я почти добралась. Я вскочила, глаза прищурила, думала, загрызу дурака.

— Сказала же, сталь убери! — рявкнула я. Вскинула свою клюку кривую, и клинок вылетел из рук мужчины, звякнул в кустах. — Убери в ножны, недоумок. Кровь убитых на ней и души неушедшие! — ярилась я.

Служитель метнулся, клинок подобрал, спрятал. Зато кулаки сжал.

— Нежить... Изыди нечисть... — и молитву забормотал, голову дурную солнцем осеняя.

Я-то думала, что обо мне снова, так нет. Привлеченные голосом мужским водяницы на камушки выползли.Волосы-тину по спинам распустили, глазами бездонными смотрят, улыбаются, поганки. А что, красивые они, хвосты рыбьи с сиянием месяца спорят.

— К нам иди, к нам, — шепчут служителю и руки белые тонкие тянут, — приголубим... обласкаем...

Служитель, зачарованный, к озеру шагнул, а я вздохнула. Одна морока мне с этим служкой! А, впрочем... Затянут водяницы его в озеро, да и нет проблемы. Сам виноват, нечего было к ведьме приходить. Не сдюжил — не моя печаль. Присела на землю, рассматривая напряженную мужскую спину. Хорошо так шел по берегу, уверенно, спокойно. А водяницы уже соловьями разливались, от хвостов рябь по воде кругами, волосы плещутся. Ильмир сапогами в озеро ступил и как хлопнет ладонью во воде! Плашмя, хлестко, еще и слово отводящее крикнул. И снова сила темная вокруг него взвилась, освобожденная, злая. Служитель следом молитвы зашептал, да слова светлого Атиса ничто против тьмы Шайтаса. А она уже рядом, скалится, зубами щелкает, темным зверем преисподни.

Водяницы заверещали, в воду попрыгали, красоту свою растеряв. И звездочки белые одна за другой закрылись, силу тьмы травки поболее стали не любят. Я за голову схватилась, ругая себя на чем свет стоит! И к воде ринулась. Уколола палец об шип, кинула капли крови темной силе на откуп, лучом лунным завязала. Самого служку по голове клюкой огрела и в озеро скинула, чтобы остыл и по-глупости не будил то, чего не ведает.

— Забирайте! — крикнула водяницам. — Не душите только, живым вернете через час.

Нежить мужчину за руки-ноги схватила и в глубину поволокли, смеясь. Хоть и смотрели водяницы на берег испуганно, но видели, что тьма свернулась, уползла, кровью ведьминской насытившись. Значит, минула беда. А я на землю упала, лбом уткнулась, полежала, в себя приходя. Но разлеживаться некогда, хоть и силы словно в песок потекли за темнотой следом. Вскочила, завертелась вокруг себя, закричала. Нож выхватила из-за пояса, свой, лесу привычный. И давай нити невидимые рубить, что меня к тьме тянули, одну за одной, снова и снова. Опять упала, хорошо, что водяница хвостом по воде ударила, меня окатила, так я в себя пришла.

Осмотрела берег с тоской: ни одной звездочки белой. Встала на колени, ладонями в землю уперлась и запела. О том, как хорошо под лунным светом, как чист воздух и мягка земля. Что скоро зима снежком бережок укроет, да белее снега звездочки обман-травы...

Первая приоткрылась робко, блеснула светлой точкой. А за ней вторая. И развернулись белой скатертью по всему берегу, до самой кромки воды. Я дух перевела и за работу принялась. Все же время к заре идет и ждать не любит.

Не заметила, когда Ильмир из озера вернулся, повернулась как-то, а он сидит у воды, мокрый весь. И на меня смотрит. Даже молитвы свои не бормочет, видать отшибло после общения с водяницами. Я плюнула сквозь зубы и снова к корешкам вернулась. И так из-за дурака время потеряла и силу. Хотя, сама виновата...

Закончив, шатаясь с колен поднялась, побрела по тропке, бережно платок с корешками придерживая. На служителя больше не оглядывалась, чтобы не плеваться. Хотя слышала, что следом идет. В лачуге своей травку от света зари спрятала, разложила в темном углу, и спать легла. Пара часов еще до рассвета, так что отдохнуть успею.

* * *

Проснулась и поморщилась. Даже не оборачиваясь почуяла взгляд, сверлящий спину. Потянулась, села на лежанке. Так и есть, сидит служитель в своем углу, клинок на коленях держит и смотрит не отрываясь. Веки после бессонной ночи красные, воспаленные, в синеве глаз что-то странное мелькает. Видать, сильно его водяницы впечатлили, что до сих пор отойти не может.

— Что это было? — сипло, простуженно спросил, понаблюдав, как я потягиваюсь.

— Испугался, служитель? — усмехнулась я. — Не такой уж ты и смелый, как я погляжу, раз от дев озерных все ночь трясешься. Ничего они тебе не сделали, так, пошалили чуток...

— Что это было? — оборвал он меня, словно и не слышал. — Когда я по озеру рукой ударил... Темнота такая, душу свела, потянула... Живая она была... Страшная.

Я помолчала. Вот значит как. Не водяницы служителя поразили, тьму увидал. Мало кто ее видит, значит, не ошиблась я насчет силы служителя.

— Это ты, ведьма, тварь из мрака вызвала? — чуть слышно проговорил Ильмир, а сам смотрит исподлобья.

— Что же ты, служка светлого бога, лукавишь? — оскалилась я. — Сам знаешь, кто тварь из мрака позвал. В душу свою загляни, там и ответ будет. Или и здесь ведьма виновата?

И усмехнулась, глядя, как он за голову схватился.