Морскому флоту тоже крепко досталось — два клипера из семи были утоплены первым же ударом. "Гайдамак" сел на грунт на фарватере, "Вестник" пылал, залитый пиростуднем с носа до кормы. Броненосцы береговой обороны уцелели — на "Апраксина" зашли три звена, в "противодирижабельной" конфигурации вооружения — и не сумели нанести бронированной туше сколько-нибудь серьёзных повреждений. Вторая черепаха береговой обороны, "Граф Небольсин" и вовсе осталась незамеченной — броненосец принимал уголь, и портовые баржи надёжно скрыли его плоский корпус от вражеских пилотов.

На открытом рейде болталась лишь парусные шхуны — кроме них, помочь обречённой "Династии" было некому. Везение, похоже, окончательно отвернулось от пассажиров и экипажа летучего гиганта: устойчивый океанский бриз, помогавший пилотам Второго Флота выйти на цель, для парусников был встречным — и мешал прийти на помощь лайнера. Его команда отчаянно боролось за живучесть, и, возможно, сумела бы спасти судно — такую огромную тушу нелегко искромсать до полной потери плавучести. Но, увы — за "Династией" некстати увязались три звена "Виверн"; илоты-инрийцы, сообразив, что возвращаться им, собственно, некуда, и они теперь в любом случае обречены, решили перед смертью отправить в Светлый Мир хотя бы этот, хоть и не военное, зато большое и весьма ценное воздушное судно.

Для очистки совести штандарт-адмиралпослал к "Династии" два звена "кальмаров", ясно понимая, что те опоздают — "виверны" расстреляют боекомплект задолго до того, как имперские истребители доберутся до лайнера. Но — скоростные "осы" все наперечёт — очень уж много их потеряно у недавних воздушных схватках. Так что, как это ни обидно, но лайнер "Династия", гордость "Западных Пассажирских Воздушных Линий" придётся списать. Что ж, это война — а на войне потери, как известно, неизбежны.

— Ваше превосходительство! Доклад с поста воздушного наблюдения на Маяке.

Передавая адмиралу бланк депеши, флаг-офицер украдкой почесал лоб. Найдёнов покосился на него — поперёк лба, не скрытый короткой, по армейской моде, стрижкой, наливался краснотой свежий след контактного слизня.

"Ну, разумеется, — посочувствовал адмирал. — с новомодными тактическими планшетами иначе работать невозможно, вот "флажки" и мучаются. Сам он ненавидел эти инрийские штучки, и, была бы его воля — обходился бы по старинке, картами, по которым штабные операторы деревянными указками двигают фигурки дирижаблей и ударных эскадронов.

Но — прогресс есть прогресс; если где и остались подобные раритеты, то, разве что, где-нибудь на дальних окраинах Империи. Да и удобно это, ничего не скажешь. Вместо множества операционистов — один офицер и огромная полупрозрачная плёнка квазиживого экрана. Прогресс не стоит на месте — недаром в Военной Академии с прошлого года ввели обязательный курс прикладного ТриЭс.

Штандарт-адмирал прочёл сообщение и недоумённо нахмурился. С Маяка вспышками гелиографа отстучали, что возле попавшего в беду дирижабля идёт воздушный бой: "виверны" с кем-то дерутся. "Династия" же сумела починиться, привела в действие как минимум, одну пару ходовых перепонок — и теперь пытается уйти в сторону береговой черты. Но высланные на подмогу перехватчики только что снялись с подвесок, и лёту до цели им не менее четверти часа! Аппараты воздушной обороны Туманной Гавани, успевшие стартовать с катапульт, давно догорают на земле, остальные так и громоздятся грудами обломков возле разбитых закопченных рёбер выгоревших дотла ангаров... нет, имперских боевых крыланов там оказаться просто не может!

Но кто же тогда воюет с конфедератами? Кто спас этот чёртов лайнер?

Найдёнов вернулся к тактическому планшету. Линия воздушных патрулей, конечно, напряжена до предела, до нормального насыщения далеко — но вот отсюда можно, пожалуй, снять пару звеньев...

— Лейтенант Овцын! Передайте на "Константин" — срочно направить два звена перехватчиков к "Династии". Дополнительные баки не брать — облегчённая конфигурация, скорость, скоорость. Садятся пусть на землю, мы их всё равно не сможем принять.

штандарт-адмиралпомолчал и добавил:

— Посмотрим, что это там у нас за непрошенные союзники объявились?

* * *

На часах не было и двенадцати, когда с авиаматки заорали "Мина, мина!". Лейтенант вскочил; аппарат ударило под правую скулу, наблюдатель Олейников, распутывавший намотавшийся швартовый конец, намотавшийся на пропеллер, не устоял на ногах и чуть не полетел в воду; Эссен перегнулся через борт и застыл. От увиденного пилот покрылся холодным потом — в бок гидроплана как поросёнок под бок свиноматке, ткнулась тупорылая торпеда. Стальная гадина не шевелилась — видимо, исчерпала запас хода, будучи выпущенной со слишком большой дистанции. Лейтенант, внутренне обмирая, — а ну, как рванёт! — принялся ногой отпихивать смертоносную гадину прочь.

Олейников, матерясь, освободил винт и принялся выворачивать поломанный клапан. На палубе, над головами авиаторов, бестолково суетились люди; кто-то выпустил ручную сигнальную ракету, указывая положение германской субмарины.

— Взлетаем на восьми цилиндрах! — заорал Эссен мотористу. Тот крутанул пропеллер — мотор застрелял, заплевался сизым дымом и касторовой вонью. Олейников, хватаясь за растяжки, перебрался через командира, плюхнулся на переднее сиденье — и гидроплан, развернув, пошёл на взлёт.

Подлодку отогнали быстро. Корниловч, не сумевший отбомбиться над Зонгулдаком и потому вернувшийся к авиамакте с полным боекомплектом, теперь кружил над субмариной, швыряя бомбы и дымовые шашки. Эсминцы широкой дугой огибали гидрокрейсеры. "Александр Первый" тоже дал ход, его баковое орудие ожило, вспарывая воду "ныряющими" снарядами. Другие гидропланы, тоже не успевшие сесть, нарезали круги над местом стычки; один, выработав последние капли топлива, снизился и пошёл на посадку. Ничего, миноносцы подберут, буксируют к авиаматкам...

Лодка, похоже, сумела уйти; удивляясь эдакому невероятному стечению обстоятельств, фон Эссен заложил вираж, разворачивая аппарат к "Александру Первому".

Первым серебристую сигару над горизонтом заметил Олейников. Фон Эссен не поверил своим глазам — это было уж слишком! Сначала торпеда, потом германская субмарина, а на десерт — вот ЭТО! Не многовато ли сюрпризов для одного-то дня?

К тому же, дирижаблю попросту неоткуда взяться на черноморском театре! Балтика — дело другое; там кайзеровские воздухоплаватели постоянно тревожат русских моряков внезапными бомбёжками, ведут разведку, ищут мины и охотятся за подводными лодками. Но... здесь? Хотя, цеппелин наверняка германский — у турок воздушных кораблей отродясь не было!

В воздухе оставались только три "Эмки" — его собственная и аппараты Марченко и Корниловича. Все три развернулись и с набором высоты пошли в сторону маячащей у горизонта серебристой махины. Эссен, выворачивая шею, поглядел вниз — на аппаратах, приткнувшихся к авиаматкам засуетились крошечные фигурки. Что ж, можно надеяться что минут через пять, самое большее, вдогонку им взлетят ещё четыре гидроплана. И тогда — кем бы не оказались неведомые воздухоплаватели, их ждёт горячий приём.

Олейников заклацал в передней кабине затвором "виккерса", а Эссен озабоченно покосился на стеклянную трубку указателя топлива — бензина в баке оставалось на считанные минуты полёта.

Чем ближе они подлетали к неизвестному дирижаблю, тем сильнее фон Эссена охватывало недоумение. Лейтенант неплохо знал все типы воздушных кораблей; и, хотя встречаться кайзеровскими воздухоплавателями в бою ещё не доводилось, но при случае он отличил бы, скажем, германский морской цеппелин от полужёсткого "Парцифаля". Или от британского аппарата мягкого типа — из тех, что охотятся в Атлантике за немецкими субмаринами. Случалось Эссену видеть и знаменитый французский "Адьютант "Венсено"; на российском же "Кречете" (бывшем французском "Лебоди", приобретённом царским правительством в 1909 году) он даже сподобился даже подняться в воздух — перед самой войной, исключительно из любопытства. Неторопливость и медлительность воздушного корабля не понравилась начинающему авиатору — его сердце уже принадлежало аппаратам тяжелее воздуха.

Но этот дирижабль он не мог опознать, как ни старался. Более того — чем лучше удавалось разглядеть чужака, тем дальше Эссен убеждался — таких аппаратов вообще не может быть. И дело даже не в размерах, хотя серебристая сигара была, по меньшей мере, вдвое крупнее германского LZ-72 с его объёмом в пятьдесят пять тысяч кубов. И даже не в том, что гондола слишком велика даже для такого монстра. У Эссена полезли на лоб глаза, когда он понял, что туманное мерцание по бортам корабля — не что иное, как несколько пар огромных крыльев. Сдвоенные, как у жука, перепончатые, полупрозрачные... они, похоже, служат этому невозможному агрегату вместо пропеллеров, создавая ходовую тягу! Время от времени их "сочленения" окутывались лёгкими белыми облачками.

Пар? Что за бред? Да, пробовали такие конструкции — но когла это было, ещё в прошлом веке! И уж точно не на таких гигантах...

Но — за воздушным кораблём отчётливо тянется узкий чёрный шлейф, постепенно расплывающийся в воздухе — будто угольным миноносцем на полном ходу.

Это что — ожившая фантазия французского сочинителя Жюля Верна? Книжный Робур-завоеватель, сумасшедший гений, придумавший это летучее чудище, и выпустивший его в пылающее небо Мировой войны? Капитан Немо, перебравшийся из глубин в небеса со своим новым изобретением?

Но самый сильный шок лейтенант испытал, когда его острый глаз морского пилота различил на округлом боку надпись славянской вязью "Династiя". А рядом — огромный золотой контур двуглавого императорского орла. Мало того — нос летучей сигары оказался окрашен в цвета российского триколора, образуя в лобовой проекции точно такую красно-сине-белую розетку, что украшала плоскости русских гидропланов.

* * *

Следы вели в воду. Похоже, здесь беглецы и решили перебраться через речку — как знали, клятые, что погоня будет верхами! Ну еще бы... Довольно-таки глубокая, не меньше, чем по грудь, речушка, была перекрыта упавшим в воду деревом и прочти что запружена мусором, нанесенным весенним паводком. Течение нагнало возле погруженных в воду коряг шапку неопрятно-бурой пены, вода закручивалась между сучьями и полузатопленными пнями мелкими водоворотами. До противоположного берега всего ничего, футов пятьдесят, но ты попробуй, преодолей-ка эти пятьдесят футов верхом!

Тропа обрывалась возле здоровенного замшелого мхом выворотня, нависшего прямо над водой. Дальше ходу не было. Зауряд-прапорщик Охлябьев в сердцах сплюнул. Всё верно — вот здесь, возле поваленного дерева они вошли в воду — и перебрались на тот берег, держась за осклизлые коряги. И как же не хочется лезть туда верхом... Кто знает, сколько там затопленных пней да сучьев? Запросто можно ноги переломать лошадям, а то и брюхо пропороть — вон какой острый сук торчит из воды...

— Вашбродие! — Голос подал вахмистр Гришка Вышин, здоровенный рыжий детина, сидящий верхом на рыжем же, в масть всаднику, тонконогом меринке северной породы.

-Так что, господин зауряд-прапорщик, в воду можно свободно спуститься пониже запруды, — для убедительности вахмистр выпучил глаза и махнул рукой куда-то в сторону, — там удобная тропка есть, и бережок, вроде из плотной глины...

— А далеко эта твоя тропка? — осведомился Охлябьев, похлопав кобылу по шее. Та недовольно косила глазом на воду.

— Да нет, вашбродие, шагов сто всего, повыше, по бережку.

— Сто шагов... а что ж они-то его прозевали и полезли в бочаги? Что, вахмистр, решил, инсургенты тебя дурее? Так это уж прости, вряд ли, чтоб дуре тебя быть — это ж кем надо родиться-то...

Впрочем, ворчал Охлябьев больше по привычке. Развернул кобылу и направился вслед за унтером, по тропочке, едва заметной в густом прибрежном ивняке

Спуск оказался и правда, что надо. Вахмистр привязал рыжего к корявому деревцу, а сам, ругаясь на чем свет стоит, полез вымерять дно. Высоченные драгунские сапоги он снял, но на берегу не оставил — так и полез в воду, держа их в одной руке, а в другой задирая над головой палаш вместе с белой перевязью из бычьей кожи.

Охлябьев с высокого бережка наблюдал, как начальство мается в воде. Заскучавшая кобыла мотала головой и пару раз пыталась пощипать травку под копытами. Охлябьев пресек безобразие:

— Брось, дура, заподпружишь... — кобыла, недовольно фыркнув, покосилась на хозяина влажным, выпуклым глазом и оставила траву в покое. Зауряд-прапор хозяйственно поправил торчащую из ольстра ручку пистолета — — без особой надобности, и так всё было в порядке, — приподнялся на стременах, осмотрелся. Ничего подозрительного.

— Ладно уж, вылазь, все мне ясно...

Рыжий унтер обрадовано полез на берег:

— Не сомневайтесь, господин начальник патруля, мы тут все, как родные перескочим, даже стремян не замочим!

Судя по тому, что сам естествоиспытатель был в тине и грязи, мало что не по грудь, обещание не замочить стремян было преувеличением. Хорошо бы седла остались сухими... зауряд-прапорщик поморщился:

— Да ладно, мели, а то я не вижу. Давай, вылезай и всех сюда, мухой!

Найденый брод — это, несомненно, удача. Теперь появился реальный шанс нагнать шайку инсургентов еще до того, как они выйдут к рыбацкой деревушке, на побережье. Там негодяи, безо всякого труда, найдут малую посудину и попытаются улизнуть от карающей длани имперского закона... напрасно конечно. В отряде таможенной стражи, которым и командовал Охлябьев, имелся положенный по штату связист с переносным гелиографом, с так что отстучать вызов болтающемуся у горизонта корвету никакого труда не составит. Экипаж таможенной посудины знает прибрежные воды как свои пять пальцев и конечно, не упустит беглецов. Другое дело, что впутывать воздухоплавателей не хотелось. В официальном рапорте фраза: "Задержаны отрядом таможенной стражи под командованием зауряд-прапорщика Охлябьева" будет выглядеть куда предпочтительней, чем запись "Задержаны таможенным корветом "Белый лис", вызванным нарядом зауряд-прапорщика Охлябьева."

Не так уж и много у офицера таможенной стражи возможностей отличиться — а тут такое! Охлябьева подняли не свет ни заря: депеша от столичных жандармов. Те, похоже, не зря едят свой хлеб — узнали что именно сегодня и именно здесь, на участке заставы, где имеет счастье служить зауряд-прапорщик Охлябьев, клятые инсургенты будут пытаться уйти за кордон.

Впрочем, он не был в обиде. Охлябьева два раза уже обошли с положенным вроде по выслуге повышением, так что удачно проведенная по приказу из столицы операция придется как раз во время. Согласно полученной депеше, местных инсургентов будет двое, а переправлять они будут еще пятерых типов — троих из столицы, вроде бы как-то связанных с террористами, и двоих "нелегальных" инри — ясно, почему жандармы так забегали...

Вахмистр, наконец, вернулся. За ним, вереницей, поспешали остальные драгуны таможенной стражи — все двенадцать человек. Ротмистр взял только самых лучших всадников, справедливо полагая, что если дюжина вверенных ему кавалеристов не справится с пятеркой жалких интеллигентов и парой грязных нелюдей, то его, зауряд-прапорщика Охлябьева, пора гнать из таможенной стражи поганой метлой.