3. Броманс

Ой, да ладно, Барт. Я с тобой не первый день. По глазам же вижу, что сказал это, лишь бы отстала!

Мне стало обидно. Ну почему меня никто не воспринимает всерьез?! Думают, что раз Ловцы, то умнее. А у меня, между прочим, секретарская наблюдательность развита! Эх...

Барт поднялся и бросил на стол скомканную тканевую салфетку.

— Что ж, нам пора. Кэтти, я могу поручить тебе заботу о Марии Николаевне?

— Чтобы в лифте русалки не занюхали? — бросила она, а я испытала непреодолимое желание ее пнуть.

Барт хрюкнул и легонько постучал себя кулаком в могучую грудь. Ну, типа, поперхнулся, ага. Я тоже встала и сложила руки на груди, всем видом показывая, как его презираю. К сожалению, помещение ресторана тут же качнулось и поплыло по кругу. Ох, и когда я успела так напиться?

— И куда это вы собрались? — спросила я.

— По делам, — ушел начальник от ответа. — А вы, Машенька, отправляйтесь-ка спать. У нас завтра насыщенный день.

Машенька?! Черт возьми, он назвал меня Машенькой? О нет, это наверняка мне спьяну послышалось. Я выпучила глаза на Барта, пока он, придерживая меня под локоток, провожал до лифта. Начальник делал вид, что не замечает моих взглядов. Ох уж это Его Джентльменшейство! Лэндан шел где-то сзади, и я могла поклясться, что он не сводит глаз с моего зада.

В лифте Барт аккуратно прислонил меня к стеночке и дал в руки сумку. Кэт вошла следом и встала рядом.

— Вы, правда, назвали меня Машенькой? — прошептала я, хватая его за рукав пиджака.

— Кэтти, только до дверей номера проводи, одну не отпускай, — попросил он, пытаясь отцепить от себя мои пальцы.

— Будет сделано, кэп, — кивнула та.

— Бартоломей Иваныч, вы не правы... — покачала я головой, уже сама не понимая, что несу.

Лэндан полез обниматься, но начальник удержал его, положив пятерню на грудь.

— Кэт, не подведи, — серьезным голосом повторил он и отступил назад.

Двери закрылись. Как только лифт тронулся с места, Кэт улыбнулась и достала из-за спины открытую бутылку 'Асти Мартини'.

— Пока мальчики гуляют, устроим девичник?

А что? Идея! Я взяла у нее бутылку и сделала глоток. И меня тут же накрыла темнота.

Я спала, и мне казалось, что плыву по неспешным водам Дона в старой деревянной лодке. Над головой мрачнело грозовое небо. Лодка жалобно поскрипывала веслами в уключинах, покачивалась на волнах. Слишком маленькая и тесная даже для моих скромных размеров. Иногда откуда-то издали доносились раскаты грома. Я не помнила, как оказалась в этой лодке и почему лежу на днище, скрюченная и связанная по рукам и ногам.

Внезапно на борт, покрытый облупившейся темно-зеленой краской, легла чья-то рука. Синие острые ногти и перепонки между пальцами ясно дали понять, что это тот, кого мы ищем...

Лицо поднялось над бортом. Мертвенно-бледное и зловещее. Лицо, в котором я узнала... Владемара.

Я открыла глаза. Барт. Я закрыла глаза. Нет, крепко-крепко зажмурилась, пытаясь понять, почему, вопреки ожиданиям, не проснулась от кошмара, а попала в другой сон. В котором начальник мирно храпит в моей постели на соседней подушке.

Осторожно приоткрыла один глаз, потом второй. Или не в моей постели? Моя-то, если верить памяти, была односпальной, а эта — пошире будет.

По спине влажной волной пробежала холодная дрожь. Мама дорогая! Я что, все-таки не сплю?! Острота зрения вернулась вместе с резкой головной болью, но я уже успела увидеть все. Ну, то есть, все-все-все. И золотые бартоломеевские ресницы, слегка трепещущие на щеках, ото сна чуть покрытых румянцем. И прямой, идеальной формы нос. И густые, вразлет, темно-медового оттенка брови. И чувственные губы, к которым так и тянуло прикоснуться. И заросший светлой, но даже на вид очень колючей щетиной подбородок.

Мама дорогая!

Я глотнула воздуха, как делала каждый раз, когда приходилось сдавать кровь из пальца, и заставила себя опустить взгляд ниже. Вот всегда думала, что тело у Ловцов расписано какими-нибудь тайными знаками, иероглифами, драконами, держащими в зубах свой хвост, или еще чем-нибудь таким же занятным. Ан нет! Незапятнанная красота, вот как бы я назвала то, что 'редчайший' обычно прятал под льняным пиджаком.

Барт лежал на спине, демонстрируя мне хорошо проработанные грудные мышцы, гладкую кожу живота, чуть покрытую светлым пушком, начинавшим произрастать от области солнечного сплетения и сгущавшимся в районе пупка. Дальнейшее великолепие скрывала белая гостиничная простыня, за что я вознесла хвалу всем богам: сердце мое трепетало на грани инфаркта от того, что уже пришлось увидеть.

И, вместе с тем, рядом с Бартом оказалось так хорошо и уютно, что, кажется, не от инфаркта трепещет сердце, а от радости. И сладко, и больно. Даже плакать хочется. Уж такое острое счастье.

'Вот проснешься со своим красавчиком в одной постели — поверишь!' — зазвучал в голове ехидный басок Аллочки.

Ах, ты ж, Алкино кольцо... непростое украшение...

Постойте, в одной постели?!

Я судорожно приподняла голову и оглядела себя. Вторая холодная и липкая волна скользнула по позвоночнику. И я не могла с точностью сказать, то ли облегчение в ней было, то ли досада. Но одно могла сказать наверняка: что лежала поверх той самой простыни, укрывавшей от нескромных взглядов чудные бартоломеевские бедра. Лежала в куртке, не очень чистых сапогах, вчерашнем платье, ну и, конечно, том самом кружевном и красненьком, о существовании которого, похоже — и слава Богу! — до сих пор по-прежнему знала только я.

За спиной кто-то вздохнул и зашевелился. Кто-то большой и теплый. Нет, дело-то житейское, скажете вы. Ну да, житейское. Если не считать того, что к Барту я лежала лицом. Какие еще чудеса меня ждут этим утром?! Ну, дела...

Я медленно, очень медленно и осторожно повернулась в постели. Лэндан. Мама дорогая! Вот такого и во сне не увидишь! Лэндан тоже лежал поверх простыни и был без рубашки, но в штанах. Лицо у него выражало безмятежность. И брови были густые, только темные, а ресницы — черные и длинные. И нос ровный. И губы чувственные. И даже бородка ему очень шла. И сердце мое от этого вида застучало в два раза сильнее, заходясь от страха, восторга и удивления.

Ловец пошевелился, по-хозяйски закинул на меня руку, даже не думая просыпаться. Я примерзла к кровати, несмотря на то, что в номере было тепло. Повернула голову в одну сторону. Барт. Обратно. Лэндан. Воздела глаза к потолку, припомнив всех святых, но не в силах припомнить, как в такую переделку попала...

Как только паника внутри улеглась, и я смирилась с коварной судьбой, смогла оглядеться и за пределы кровати. Номер оказался большим, двухкомнатным, в белых и красных тонах. Сквозь алые занавески просачивались лучи бледного ноябрьского солнца, розовыми полосами падая на нашу — нашу! — постель. Судя по всему, утро было уже в полном разгаре. В широком кресле, возле столика, на котором красовалась в фольге недоеденная курица-гриль, несколько бутылок из-под пива и смятые салфетки, свернувшись в клубочек, поджав ноги и положив голову на подлокотник, спала Кэт.

Как же хорошо и легко стало на душе от понимания того, что не одна я, как дура, во вчерашнем вечернем платье! Но божечки, что же мы творили и как до такого докатились...

Воспоминания обрывались на том моменте, когда двери лифта закрылись, отсекая от Барта, который, между прочим, назвал меня Машенькой. Между прочим, первый раз в жизни! И вслед за этим воспоминанием нахлынули другие: нюхатель рук, Стейси, будь она неладна, вино, игристое вино, очень игристое вино. Я поморщилась от нового приступа головной боли и скрипнула зубами. Нет уж, Бартоломей Иваныч, друг вы мой редчайший, я, может, на роль девушки Бонда и не гожусь, но на вторых ролях тоже играть не умею!

Аккуратно сложив с себя руку Лэндана, я начала выбираться из этой обители красоты и великолепия на свободу. Сползла гусеницей по постели вниз до тех пор, пока не встала на ноги. Проклятая болоньевая куртка так предательски при этом шуршала, что проснулась Кэт. Она подняла голову, сонно щурясь. В уголках ее серых глаз стала заметна слегка поплывшая тушь. Мама дорогая! Что ж тогда с моим лицом творится? Страшно подумать...

— Мэри! — заговорила Кэт, и я тут же на нее шикнула, чтобы понизила голос: совсем не улыбалось разбудить Барта или Лендана и быть застигнутой на месте преступления. — Мэри, ну ты вчера дала жару!

— Я?!

— Ну да, а кто ж еще? Ты чего такой тихоней прикидывалась, мышью серой? Так как вчера, я давно не смеялась!

— Как?! — пискнула я в предобморочном состоянии.

— Да анекдоты эти твои ржачные, — Кэт спустила ноги на пол и потянулась. — Кто бы мог подумать, что ты — душа компании.

— Анекдоты?! — пробуждение в постели с Ловцами, похоже, было только верхушкой айсберга.

— И 'цыганочка' с выходом, — кивнула Кэт, позевывая, — ты когда от двери начала, я уже чуть под себя не сделала от смеха!

Я пошатнулась и схватилась за стенку. Анекдоты. 'Цыганочка' с выходом. О, боги Олимпа и цари-вседержатели! Неужели Барт видел?! Каждую секунду моего грехопадения?! Этот вопрос я и задала Кэт, как только язык отлип от неба.

— Ну, конечно, видел! — с невозмутимым видом кивнула она. — Мы же тут вместе сидели. Лэндан вон пожрать решил, да чуть курицей не подавился от смеха.

Кэт кивнула на остатки еды на столике. Я закрыла лицо ладонью. Финиш. Полный.

— Да не печалься, Мэри, всем ведь понравилось!

О да, я представляю. Бесплатный цирк всегда находит своих благодарных зрителей. Я оторвала руку от горящего лица и указала на кровать.

— А это что?! Это... как?!

— Что? — не поняла сначала Кэт, но через пару мгновений сообразила. — А-а-а, так это Барти первым уснул. Укол сделал. Ну ты в курсе, наверно, как у него это бывает. Посидел немного, на танцы твои посмотрел и сказал, что спать ложится. Попросил захлопнуть за собой дверь. Мы уходить собрались.

— И?! — громким шепотом завопила я от нетерпения.

— Ну и до двери почти дошли, как ты развернулась и сказала, что остаешься. Мэри, а кто такая Аллочка?

Я снова закрыла лицо ладонью.

— Что я про нее говорила?

— Сказала, что она бы на твоем месте... — Кэт чуть склонила голову набок и задумалась, — дальше я не поняла, неразборчиво было.

Я выдохнула с облегчением.

— И что, я прилегла к Бартоломею Иванычу?

— Ну да. И заснула тут же. Храпела — мама не горюй! Ну и Лэндан прилег. Ты же его знаешь. А я же обещала Барти приглядеть за тобой. Поэтому пришлось тоже остаться, — Кэт засмеялась, — я вроде как твоей дуэньей была. И вообще, Мэри, зачем ты в лифте сразу всю бутылку выпила?

Мне было не до смеха. Ясное дело, зачем — чтобы не думать о дурацкой Стейси и ее больных отношениях с моим начальником. Потому что у нас с ним отношения тоже вроде как не совсем здоровые. И пусть я — не его девушка, и до этого звания мне как до Луны пешком, особенно в свете последних событий, но все-таки, он мне жизнью обязан. Как Карлсон — Малышу.

— А как мы оказались тут? — пробормотала я, — мы же должны были пойти ко мне в номер.

— Мы и пошли. Ты мне долго на жизнь жаловалась, по паре коктейлей в номер заказали... потом тебе вдруг на улицу захотелось, кольцо какое-то искать, — Кэт пожала плечами, — в фойе мы с мальчиками и столкнулись.

— А куда они ходили, ты узнала?

— Так я с самого начала знала! — фыркнула она. — Ходили слухи собирать, что в городе творится.

— И что творится?

— Плохо дело. Похоже, Быков уже тут. Вчера полицейского кто-то в грудь ножом пырнул. В кустах неподалеку от набережной нашли. А еще, между прочим, некая Анна Долмацкая, владелица местного салона красоты, уже три дня не появляется дома. В газете Барти объявление о розыске видел, родственники вознаграждение предлагают.

— И почему вы думаете, что это русалка виноват? — насторожилась я.

— Потому что Эндрю ножи первоклассно метает. Любые — охотничьи или кухонные. Без промаха. И богатых красоток любит.

— Это точно очкарик из лифта! — напомнила я.

Кэт скривилась.

— Мэри, мы с Лэнданом выслеживали Быкова целый год. Поверь, он не инвалид-колясочник.

— Если он такой умный и хитрый, как вы говорите, это может быть его конспирация! — не унималась я, но зря — она не захотела даже слушать.

Ну ничего, я им еще покажу. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

В дверь моего номера постучали как раз в тот момент, когда я, обмотав вокруг головы полотенце, выходила из душа. Нужно было привести себя в порядок после вчерашней попойки. Кэт поклялась соврать, что все-таки выпроводила меня ночью из бартоломеевского номера, и позволила ретироваться к себе и спасти подмоченную репутацию, пока Ловцы не проснулись.

Часы показывали половину десятого. Это мог быть только Барт.

Это он и был. В светлом костюме, гладковыбритый и хмурый. Несмотря на представительный внешний вид, что-то в его взгляде подсказало: не Бартоломей Иваныч сейчас передо мной, а Ловец.

— Мы опоздали на приветственный чай, — проворчал он, когда я выглянула из-за двери, не желая показываться ему в одном полотенце.

— Я сейчас очень быстро оденусь, — сказала я и захлопнула дверь перед его носом.

Пока бегала кругами по номеру, вспоминая, куда засунула косметичку, пришло сообщение от Аллочки.

'Как прошла ночь?' И смайлик.

'Я напилась и спала вместе с ним и его другом', — настрочила я и только когда отправила, спохватилась: Аллочкино воображение могло нарисовать ужасающие картины.

Ну, в общем, как вы правильно подумали, оно и нарисовало. За то время, пока я нашла косметичку и накрасила глаза, пришло, по меньшей мере, пять сообщений разной степени смайликовости, в каждом из которых Алка бурно выражала восторг и просила поделиться подробностями. А также напомнила, что всем своим счастьем и везением я обязана ей и ее кольцу.

Я вздохнула и отключила телефон. Кольцо. Еще одна беда на мою голову. Что ж мне Алке сказать-то?!

В дверь нетерпеливо затарабанили.

— Мария Николаевна! Хватит, к чертям, так долго марафетиться!

— А я и не марафечусь, — огрызнулась я, распахивая дверь и опасаясь встречаться взглядом с Бартом, который стоял, прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди.

Ну ведь правда не марафетилась! Белую блузку да черную юбку надела, в 'шпильки' влезла, глаза черным карандашом намазала и 'три пера' пригладила — разве ж это марафет?!

Начальник молча развернулся и пошел по коридору. Я захлопнула дверь и посеменила за ним.

— Могли бы и без меня пойти, раз так торопитесь, — бросила в его широкую спину. — А я бы потом подошла.

— Мог бы, но вам опасно бродить по коридорам одной, если где-то поблизости Быков, — ответил Барт, даже не оборачиваясь.

Опасно?! Но ведь как-то до своего номера добралась сегодня утром! Одна-одинешенька!

Я вовремя прикусила язык: признаться в этом означало признаться, что мы всю ночь спали в одной кровати. А я все еще лелеяла надежду, что Барт никогда об этом не узнает.

У лифта начальник притормозил.

— Голова болит? — смягчился он.