Катализатор

В "предбаннике" было холодно. Ника потянула рукава, пряча пальцы. Руки мерзли. Мысли, кажется, мерзли тоже, становились колючими и острыми, а еще вялыми, застывшими. Не было причин и следствий, были голые, холодные факты. Они торчали сталагмитами в сознании, занимая очень много места. Факт первый — Ника страшно опозорилась, факт второй — реабилитироваться не вышло, факт третий — ее игрой Павлов не впечатлен, и факт четвертый — Чернов ее не выносит. С Черновым все было особенно скверно. Масштабы ее косяков и Черновской реакции на них были несопоставимы, и от этого Ника чувствовала себя паршиво и муторно: с одной стороны она, конечно, виновата, с другой — можно было и по-человечески ей об этом сказать.

Нужно было возвращаться. Ее уход и так могли принять за некую демонстрацию, хотя на самом деле Ника совсем не собиралась строить из себя оскорбленную невинность. Ей просто нужно было некоторое время побыть одной, никого не слушать, не заботиться о том, что надо держать лицо, прятать просачивающиеся эмоции. Совсем немного времени, чтобы загнать поглубже обиду на Артема, на себя, на Павлова, и тогда можно будет вернуться в репзал и оставшийся час играть, не оглядываясь на неудачное начало репы, хотя бы попробовать так играть... Еще немножко времени, совсем чуть-чуть...

Рядом открылась дверь, выпуская из Дворца Пионеров толпу мелких девчонок с мамашами — у младшей группы закончились танцы. Девчонки галдели, передавали друг другу каких-то страшненьких куколок: головы большие, патлы торчат, глаза ненормальные. Мамаши пытались организоваться в пары с дочками, но тем куколки были интереснее, а узкий коридор "предбанника" места для маневра не оставлял. Одна мамаша вырвалась вперед, открыла дверь на улицу и так и держала, пока все не вышли — выстудила весь "предбанник". У Ники теперь мерзли не только пальцы, но еще нос и подбородок, явно свидетельствуя о том, что давно пора идти в тепло. "Еще пару минут", — подумала Ника и спрятала подбородок в воротник свитера.

— Холодно? — раздался рядом знакомый низкий голос. Ника вздрогнула и чуть не свалилась с поручня, на котором сидела. Оказалось вслед за мамашами в "предбанник" вышел Павлов, а она так засмотрелась на девчонок с дурацкими куклами, что его даже не заметила. Ему-то что здесь надо? Тоже пришел "покурить"?

Павлов придирчиво осмотрел деревянный поручень, и пристроился рядом с Никой.

— И часто у вас такие баталии?

Ника пожала плечами, с преподом ей разговаривать не хотелось. Или теперь надо говорить не "препод", а "басист"? Черте что творится.

— Красивая мелодия, продуманная... — через какое-то время сказал Максим Анатольевич. Не дождался внятного ответа и решил зайти с другой стороны? Неужели так трудно понять, что ей не хочется разговаривать? — О чем текст?

Ника удивленно посмотрела на Павлова. Потом нахмурилась и тихо сказала:

— Я не пишу текстов, — во внеучебное время говорить с преподом было от чего-то очень тяжело. На парах Ника отвечала бойко, даже с вызовом. Сейчас же слова приходилось буквально выталкивать из сухого горла.

— Музыка с математикой, стихи с рисованием, — невнятно проговорил Павлов, чему-то усмехнулся и продолжил громче, обращаясь к Нике. — А мне показалось, что текст для нее у тебя уже есть, причем совершенно конкретный. Вот предыдущая композиция явно без текста, и даже если написать на нее стихи, музыку придется перепахать вдоль и поперек. А тут слова почти слышно, особенно в припеве.

Ника снова пожала плечами, если бы спрашивал Сашка, она, наверное, рассказала бы про озарение в маршрутке, может быть, даже показала куцые строчки. Медведев бы сварганил из них что-то дельное... Но Павлов не Сашка, и Ника предпочла промолчать, не позориться еще и неумением выражать мелькнувшие образы словами. Максим Анатольевич, казалось, не замечал ее нежелания поддерживать разговор, сидел, откинув голову назад и прислонившись затылком к стене, смотрел в потолок и неспешно говорил:

— Это странно, но какой-нибудь экспромт, слепленный на коленке, идет на ура, а чем больше продумываешь тему и оттачиваешь детали, тем меньше вероятность, что написанная тобой музыка понравится группе...

Ника поежилась, выпростала подбородок из воротника и сказала, не глядя на Павлова:

— Если вы пытаетесь таким образом меня утешить, не трудитесь, я прекрасно знаю, что песни такого плана для "Выхода" не подходят, и не сокрушаюсь по этому поводу. Это не первая и не последняя не принятая песня. Так что все нормально, — собственная речь показалась Нике очень длинной и, пожалуй, грубоватой, но ситуацию необходимо было прояснить.

— Вообще-то я сейчас говорил о себе и своих песнях. Иногда хочется поделиться мыслями с интересным человеком, разбирающимся в музыке, — улыбнулся Павлов. Ника покраснела.

— Поделились бы с Черновым, — брякнула она — от смущения, не иначе. Ситуацию ей прояснять захотелось. Надо было сидеть и не отсвечивать, не чувствовала бы себя сейчас так глупо.

— Как я понял, он не пишет музыку, — заметил Павлов. — К тому же твои друзья тоже горели желанием с ним кое-чем поделиться, так что я не стал им мешать.

М-да, похоже Сашка со Славкой решили высказать Артему свое фи по поводу его пламенной речи, а Максим Анатольевич тактично удалился.

Павлов потянулся и встал:

— Я на верх. Да и ты давай докуривай и поднимайся — холодно тут, простынешь еще.

— Я не курю, — зачем-то сказала Ника и тоже встала.

— Я знаю, — снова улыбнулся Павлов и галантно придержал дверь, пропуская ее вперед.

До репетиционной они шли вместе. Максим Анатольевич думал о чем-то своем, и с Никой, слава Богу, больше не разговаривал. Она же снова пыталась как-то классифицировать поведение Павлова — в рамки подвида "препод-сволочь" он никак не помещался и вообще казался каким-то другим человеком. Осталось только выяснить каким именно.

В репзале шло активное обсуждение. Вернее Сашка со Славкой спорили, а Артем сидел с таким видом, будто у него болят зубы.

— Ну конечно, ты еще скажи мне шестнадцатыми под сто шестьдесят играть! — разорялся Фокс.

— А что, можно и шестнадцатыми... — тут Сашка заметил вошедших и зачастил с преувеличенным энтузиазмом, — О, Хель! Слушай, мы тут подумали, песенку твою можно сыграть на отборе, только поправить чуток: ну там темп увеличить, переходики подрихтовать...

— Нет.

Сашка споткнулся на очередном конструктивном изменении и выжидающе уставился на Нику.

— Ребят, вы меня извините, — решительно сказала она, следя за Черновской реакцией, — но эту песню я переделывать не буду. Я знаю, она нам не подходит, но я лучше напишу что-то другое, чем буду изгаляться над этой.

У Сашки на лице появилось выражение "ну и леший с вами, делайте, как хотите", и он вопросительно посмотрел на Чернова. Тот равнодушно пожал плечами:

— Играем "Новую эру". Времени мало.

Пожалуй, такой реакции от него не ожидал никто, особенно в свете недавнего "представления". Сашка и Славка разошлись по местам одинаково озадаченными, Ника чувствовала себя как-то странно, будто собралась двигать тяжелый шкаф, а он неожиданно оказался на колесиках и легко поддался. А Павлов выглядел примерно так же как на той паре, когда Димка Семенов с пятого раза правильно нарисовал временные диаграммы. Хотя стоп, какое Нике дело то того, как выглядит Павлов! Надо просто сосредоточиться и играть, а то так ведь и вторую половину репы запороть можно.

Остаток репетиции прошел без эксцессов. Впрочем, ничего феерического тоже не вышло. Так, серенько. Без грубых ошибок и то хлеб. Закончили чуть позже обычного. Первым убежал Сашка — сказал, что у него дела, и он уже опаздывает. Следом за ним ушли Павлов с Лисицыным. Ника тоже собралась и ждала пока выйдет Артем. Тот опять ковырялся с микрофоном и, похоже, не слишком торопился.

— Тебе помочь? — спросила Ника, прикидывая, на чем лучше ехать. Пятерка ходила чаще, но двадцать девятый останавливался ближе к дому.

— Нет, не надо. Давай ключ, я сам закрою, — отозвался Артем, разглядывая микрофонный провод.

Ника отдала ему ключ и пошла домой.

На улице крепчал мороз, и она зашарила по карманам в поисках варежек. В куртке их не оказалось, может в раздевалке выпали? Ника вернулась во Дворец, спросила гардеробщицу, но та сказала, что никаких вещей сегодня не находила. Ника точно помнила, что снимала варежки внизу в холле. Она еще раз проверила карманы куртки, а потом на всякий случай еще и гитарный чехол. Одна рукавичка неожиданно обнаружилась во внешнем кармане, где Ника обычно хранила проц. С какой радости она ее туда запихнула? И где вторая? Может вывалилась в репзале, когда Ника доставала примочку? Тащиться на третий этаж не хотелось, но она все-таки поднялась. Чернов сидел за ударной установкой и заполошно вскочил на звук открываемой двери. Выражение лица у него было каким-то несчастным, в глазах тоска.

— Олька? Ты чего вернулась? — спросил он, спешно придавая лицу равнодушное выражение. Вот только глаза были как у больной собаки.

— Я... Ты тут варежку нигде не видел? — спросила Ника, отводя от Артема взгляд. Что-то у него произошло, но он явно не хотел, чтобы кто-то лез к нему в душу, да и Ника была не в том настроении, чтобы что-либо выяснять.

Рукавичка нашлась за комбиком. Ника сунула ее в карман и уже повернулась к выходу, когда ее окликнул Артем:

— Олька, — она обернулась и вопросительно посмотрела на Чернова. — Извини, что наорал, я на самом деле так не думаю.

Ника пожала плечами:

— Ладно, проехали, сама виновата, — и вышла за дверь. Хрупкий мир был восстановлен, и хотя обида на Артема еще не выветрилась, Ника решила на этом не зацикливаться.

Глава 5. Просто двигаться дальше

Утро вторника для Ники началось с разбора книжных полок и ящиков стола. Эта процедура обычно затягивалась на целый день и затевалась под совершенно особое настроение. Настроение случалось не часто, поэтому в столе и на полках накапливалась куча нужных и ненужных бумаг. Сейчас вся эта куча громоздилась посреди комнаты, а перед Никой лежали архивные папки и дырокол. Из груды выуживалась очередная бумажка, тщательно осматривалась и подшивалась в синюю папку, если накорябанное относилось к учебе, в красную — если к музыке, или в черную — если на листе была никуда не относящаяся фигня, которую жалко выкинуть. В черных папках оказывались забавные карикатуры (Ника, конечно, совсем не умела рисовать, но это не означало, что она не пыталась), распечатки интересных статей и куча другой шелухи. Пересматривать все это безобразие было весело, а еще помогало отвлечься от нерадостных мыслей. Вот только эффект был очень коротким, и Ника то и дело мысленно возвращалась ко вчерашнему разговору с мамой.

Домой Ника вернулась почти в десять уставшая и какая-то опустошенная. Обиды притупились, стыд за косяки на репетиции больше не обжигал щеки и уши, не тянуло заниматься самоедством, ничего не хотелось. На кухне возилась мама, выглянула на звук открываемой двери:

— Пришла? Кушать хочешь?

— Нет, мам, я только чаю попью, — отозвалась Ника, стаскивая сапоги.

Она быстренько переоделась, помыла руки и пристроилась за столом.

— Ты сегодня поздно, — сказала мама, помешивая суп. — Где гуляла?

— В смысле, где? Я же на репетиции была, — удивилась Ника вопросу. Ее давно уже не спрашивали, где она проводит вечера понедельника, среды и пятницы. — Мы к фестивалю готовимся.

— Что же вы, втроем выступать будете?

— Почему втроем? — не поняла Ника. — У нас басист новый...

Ей показалось, что мама сейчас начнет расспрашивать про нового члена группы, а рассказывать про Павлова у Ники не было сил, но мама вдруг спросила:

— А петь у вас кто будет?

Ника даже чашку с чаем отставила:

— Как кто, Артем, конечно! А почему ты спрашиваешь?

Мама вздохнула и присела напротив Ники:

— Я думаю, Артему сейчас не до пения будет. Родители у него разводятся. Тетя Галя сказала, что он на полный день работать устроился. Вот так-то.

У Ники не нашлось слов. Не то что бы она не поверила, просто не смогла сразу принять и уложить в сознании такую новость. В семье Чернова не ладилось уже давно. Отец по официальной версии дневал и ночевал на работе. Была еще версия не официальная, но озвучивать ее никто не решался. На Владимире Ивановиче держалось все материальное благополучие семьи Черновых, и именно его работа позволила тете Гале уйти из бухгалтерии, а Артему и его младшему брату Игорю платно учиться на престижных специальностях. Артем, конечно, подрабатывал, но тратил все в основном на музыку — частные уроки вокала, пульт, микрофоны... В последнее время откладывал на студийную запись. Владимир Иванович никогда не одобрял то, что Артем поет в группе, и спонсировать отказывался, а тот, пожалуй, единственный из команды, горел идеей заниматься музыкой всерьез, зарабатывать концертами и пластинками. Для остальных "Выход" был любимым хобби — отнимающим кучу времени, приносящим огромное удовольствие, но и только. Шанс пробиться куда-то выше областного уровня был исчезающее мал, но это никого особо не расстраивало, никого, кроме Артема. Он стремился доказать всем вокруг, что "Выход" — это не просто блажь, но теперь ему просто некогда будет доказывать.

— А... когда? — наконец смогла спросить Ника.

— Да в пятницу. Володька принес Галке какие-то бумаги, вещи собрал и ушел. Дети у него взрослые, хватит им на шее сидеть, а жену можно и помоложе найти...

В пятницу... В пятницу "Выход" слушал Павлова, Чернов был весел, доволен и никакими проблемами не загружен. Он просто ничего еще не знал. А вечером Артем сбрасывал Никины звонки. Она тогда решила, что Тема на нее обижен, а на самом деле, ему просто было не до нее.

В этом была такая неправильность, что не укладывалось в голове: как такое происходит совсем рядом, как такое вообще может быть. Ника в один момент осознала, что у нее замечательная семья — не идеальная, не богатая и, может быть еще кучу всяких "не", но замечательная. Все пустяковые обиды и случающее порой взаимное недовольство разом показались такими мелкими и незначительными. Намного важнее то, что ее родители любят ее и друг друга. Что они поддерживают ее стремления и начинания, позволяют продлить пору беззаботности. А у Артема этого нет, и, если разобраться, нет уже давно, просто в пятницу это стало очевидным. И все его вопли на репетиции именно от осознания того факта, что больше ничего уже не будет как раньше.

Ника весь вечер думала об Артеме, да и утром мысли не отпускали, и именно по этому поводу была затеяна ревизия бумажек на полках. Она отложила уже не радовавшую черную папку и взялась за следующий листок. Это оказался черновик с задачкой "по-Павлову". Ника совсем было собралась определить его в синюю папку, как вдруг заметила на полях какие-то табы. Она перевернула лист и всмотрелась — табулатуры были упрощенные и содержали по-сути всего одну музыкальную фразу, довольно короткую к тому же. У нее так часто бывало — напишется какой-нибудь кусочек секунды на четыре, а дальше ни в какую. Вот и это из той же оперы. Этот фрагмент никаких воспоминаний и ассоциаций не вызывал, и, чтобы решить, достоин ли он быть записанным в блокнот с набросками, Ника потянулась за гитарой. Она проиграла его раз, другой, хмыкнула, исправила последний аккорд, проиграла еще раз, дописала немного, потом еще... Опомнилась, только когда закончилось место на полях с обоих сторон листа и табы стали наезжать на Павловскую задачу. Тогда она встала с пола, достала нормальную ручку и разлинованный блокнот, переписала все недавнее безобразие и принялась доводить его до ума. Получалось удивительно легко и на редкость прилично.