| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Со свиданьицем, — сказал Дон и выпил водку, закусывая ее ветчиной. Ветчина тоже неплохо, лучше бы хороший кусок соленого сала, но мы же не у нас дома.
Я налил еще по полстакана.
— Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой, — предложил я и мы сдвинули стаканы.
— Только перед третьей, — сказал Дон, — перерыв будет намного дольше, и то неизвестно, будет ли эта третья.
— Согласен, — сказал я. Вот оно и наступило начало разговора. — Я полковник Миронов и здесь нахожусь специально, чтобы найти вас. У нас есть дело, которое требует обсуждения и принятия вами решения. Вам нужно объяснять, какую организацию я представляю?
— Не нужно, — сказал Дон, — сначала ответьте мне на несколько вопросов. Первое. Где мои родители? Второе. Где полковник Борисов? Третье? Почему вы хотели убрать меня в Париже? Без ответа на эти вопросы дальнейшие разговоры бесполезны. Кстати, так, на всякий случай, у меня не только винтовка, но если я почувствую опасность, то останавливаться не буду. Вам понятны мои условия?
Я предполагал, что Дон Казанов непростая личность, но передо мной сидел человек, много повидавший на своем веку, потерявший родителей, друзей, повоевавший и который сразу поймет, что я лгу, если я стану врать про родителей, про его друга полковника, про то, почему погибла его любимая женщина. Ведь всех убила советская власть. Партия большевиков, развязавшая террор против всех несогласных с ней. Карающий меч партии — органы ВЧК-НКВД. Поймет ли он то, что я хочу ему сказать? Я совершенно не представляю, как бы я поступил на его месте, но моими чувствами руководствовалась бы ненависть, а не понимание того, что я призываюсь для каких-то высоких целей. Скажу прямо, будет справедливо, если он разрядит в меня свой пистолет со словами:
— За моих родителей! За Марию! За полковника Борисова!
И сразу станет преступником. Пройдут десятки лет, и никто не скажет тем, кто уже лежит в земле, что они преступники, что их тела нужно вырыть из земли и выбросить на свалку. Все будут делать вид, что ничего страшного и не произошло, просто, когда рубят лес, то летят щепки. А лес рубили правильно, если бы не репрессии, то и социализм бы не построили. Все останется так, как оно и было и не видать нам светлого будущего как своих ушей, потому у нас у всех будут уши партии большевиков и заветы пролетарского писателя товарища Максима Горького — кто не с нами, тот против нас. Как будто мы прокляты кем-то и не придет к нам волшебный принц, чтобы снять это заклятие.
Глава 13
— Давай, Дон Николаевич, помянем твоих родителей, — сказал я и налил в стаканы водку.
Дон, не чокаясь, выпил водку и сказал:
— Рассказывай все, как было.
Мы разговаривали один на один. Никто не конспектировал сказанное и не записывал на магнитофон. Тогдашние магнитофоны были огромны и тарахтели как грузовые машины. Правду так правду. Слушай Дон. Буду говорить так, как сам думаю.
— Соседи написали на твоего отца донос, что он отправил своего сына, служившего в Петербурге у самого царя, в Белую Гвардию и вообще ненавидит Советскую власть, — начал рассказывать я. — При обыске нашли наган, принадлежавший одному сотруднику ВЧК, местонахождение которого не установлено и удостоверение особоуполномоченного ВЧК на твое имя за подписью Дзержинского. Посчитали это искусной подделкой. Твоя мать умерла от сердечного приступа на следующий день после ареста твоего отца. На втором допросе при применении мер физического и психологического воздействия твой отец умер от разрыва сердца.
— Неужели мой отец был настолько враждебен Советской власти, что его нужно было бить на допросе, — спросил Казанов.
— Это все кампанейщина, — сказал я, — повальное стремление найти врага во всех людях. Разнарядки по поиску врагов. Выполнение пятилеток по их разоблачению в четыре года. Официальное разрешение пыток для выявления враждебных замыслов. Следователей, не сумевших добиться признания, самих арестовывали как врагов народа. Ордена и деньги за доносы. Решение всех проблем доносами. А все началось с того, что нужно было на кого-то списывать неудачи социалистического строительства. Планы пятилеток в четыре года начали дезорганизовывать производство. Нашли врагов народа и оппортунистов. Как свисток в паровозе. Народ был сильно недоволен. Были крестьянские восстания, которые жестоко подавили. Да и восставшие действовали не лучше бандитов из шаек батьки Махно. Все были по локоть в крови. А тут нашли тех, кто во всем этом виноват. Как маленьким детям. Ушиблось дитя о шкаф. Кто виноват? Кыся виновата. Ух, она какая кыся. Вот мы ее сейчас эту кысю накажем. А потом удивляемся, почему ребенок, став постарше, мучает кошек. А потом, став еще старше, мучает людей.
— Это все слова оправдания, — не согласился со мной Дон, — нужно протестовать против такой жизни.
— Думаешь, не протестовали, — возразил я, — еще как протестовали. По всей стране проводились партийные и народные дискуссии по поводу будущего нашей страны. Высказывалось много дельных предложений, которые нужно было использовать, но все дискуссии закончились репрессиями. Где сейчас все протестанты? Там же, как и в Париже во время Варфоломеевской ночи. Только там резали ночью, а у нас режут среди бела дня, в судебных заседаниях, а рядом с судом демонстрация рабочих и студентов с лозунгами и плакатами, призывающими к вынесению смертных приговоров врагам, собрания на заводах, в университетах и везде резолюции — расстрелять. Как тут остановиться во время вседозволенности? Ты думаешь не протестовали те, кого арестовывали? Десятки людей отстреливались от приехавших сотрудников НКВД, погибали сами, но в руки палачей не попадали.
— При царе такого не было, — пробурчал мой собеседник.
— Как это не было, а Кровавое воскресенье 1905 года? — подлил я масла в огонь.
— Но это же не царь лично, — Дон попытался защитить царя.
— Нет уж, давай будем объективны, — я стал переводить наш разговор в другую плоскость, — не мною сказано: Мы, Божьей милостью Царь и Самодержец всея Руси. Раз уж ты самодержец, то кроме тебя некому нести ответственность за все эти деяния. Почему мирная демонстрация была разогнана? Почему она не была использована для укрепления самодержавия, а послужила поводом для вооруженного восстания?
— Это все враги царские делали, — ответил Казанов.
— Вот видишь, мы и до врагов Отечества дошли, — сказал я, — следовательно, это категория объективная и Россия постоянно прибегает к поиску врагов, чтобы решить возникающие внутренние проблемы. И даже не спорь со мной, — остановил я его возражение, — история как записала Николая кровавым, так он и останется кровавым и никакие переписывания истории тут не помогут. Возьми Ивана Грозного. Что бы хорошее он ни сделал, а все равно в истории остается кровавым тираном. И ближайший его сподвижник Малюта Скуратов стал притчей во языцех. Всех палачей называют Малютами Скуратовыми. Наших Скуратовых и Грозных история запишет в свои скрижали такими, какие они есть. И никакие адвокаты их не обелят. Я в это верю. И это судьба наша. В России всегда цари были. Тем более при демократическом централизме без царя не обойтись. Демократический централизм — это научное определение круговой поруки. Все были связаны. И боярские думы, и народ. А народ всегда приветствует, когда царь бояр на плаху ведет. Всех протестантов во враги записывают. Вот, скажи мне, что плохого Андрей Курбский сделал для России? Ничего плохого не сделал. Просто уехал в Ливонию от неминуемой смерти от руки друга своего и царя Ивана. Человек спас свою жизнь, а его записали в предатели России? И мы тоже можем уехать за границу, и нас тоже история запишет в предатели. Вот я за границей защищаю интересы моей родины, и ты тоже помогал своей родине по мере сил
— Пока эта родина не захотела убить меня, а убила мою любимую женщину, — со злобой сказал Казанов.
— Это не родина, это Малюты Скуратовы, они никогда не были понятием Родины, они были позором для нее, — я защищался как мог, — не Малюта Скуратов, не Иван Грозный, а Афанасии Никитины, Суворовы, Кутузовы, Ушаковы, Нахимовы несли славу России. Даже те, кто вынужденно живет сейчас за границей, ждут того времени, когда им снова будет можно приехать в Россию, поклониться родной земле, да и просто быть похороненным на родине. И я верю, что такое время придет. Все будет возвращаться на круги своя. Коммунистическая власть не продержится долго. Одно-два поколения и у людей будут совершенно другие интересы и ценности, и то, что сейчас кажется важным, окажется второстепенным. Поэтому я и нашел тебя, чтобы и ты не был вдали от родины, чтобы ты помог ей. Нам нужна твоя помощь, и мы не хотим стеснять тебя никакими узами.
— Давай еще выпьем, — предложил Дон.
— Давай, — согласился я.
Сдвинув стаканы, мы выпили без всякого тоста. И так было ясно, кто и за что пьет.
Глава 14
— Хитрый ты мужик, — ухмыльнулся Дон, закусывая граппу. Нет в граппе той горечи, которая отличает русскую водку от всех других водок. Только у нас есть выражение — пить горькую, — говоришь складно, послушаешь и уши можно развесить, а ведь ты представитель той коммуно-жидовской власти, что загубила самых дорогих для меня людей и разрушила в России все, что было построено, и ты предлагаешь мне служить этой власти?
— Я не власти прошу служить, а России, — достаточно резко ответил я. — И чего ты снова взялся за еврейский вопрос? Да, Маркс еврей, но он свой марксизм писал не для России. Маркс вообще ненавидел Россию и не хотел иметь с ней никаких дел. Это русские дворяне притащили в Россию марксизм, потому что Запад отверг его после французских революций. Испокон повелось, что в Россию тянут все самое плохое, пока русские разберутся, что и к чему, барыш-то уже осядет в карманах. Второе. Крепостническая Россия никак не могла дать полное равенство людям. Да, большевики дали полное равенство всем. В том числе и евреям, которые были изгоями везде. Это что, плохо? Это нормально. Российские евреи ничем не запятнали себя перед своей Родиной. Крестились, чтобы достичь чего-то, но свою веру никогда не забывали. Ведь и сейчас в большевистскую партию по большому счету вступают потому, что без членства в партии невозможно стать кем-то. Третье. Еврейский народ уже делал свой исторический выбор между Иисусом Христом и разбойником Вараввой. И сделал не тот выбор, а, может, и именно тот. И сейчас ему представился второй шанс поменять историю — сделать выбор из огромного числа благообразных политических деятелей, среди которых скрывались и Иисус Христос, и кровавый разбойник Варавва. И они снова выбрали Варавву — Ленина. Не в том их вина, что им предстоит сделать выбор, а в том, что этот выбор предопределен и что бы они ни сделали, они каждый раз будут выбирать Варавву. Но это не повод для гонений на этот народ. Ты же современный человек, ты против рабства и расовой сегрегации, почему же ты отказываешь людям в тех правах, которые им даны по факту своего рождения — быть свободными?
Дон молчал. Затем взял бутылку, побулькал, граппы оставалось немного на дне. Вышел из номера. Вернулся минут через пять. Сел за стол, вытянул ноги, прикрыл глаза. Минуты три так посидел, затем сел нормально и сказал:
— Дай закурить.
Мы курили молча. Я сказал почти все. Мое предложение было достаточно ясно. Оставались детали. Решение было за Доном. В это время пришел хозяин с новой бутылкой граппы и новым блюдом закусок.
— Сеньорам не понравились персики? — удивленно спросил он.
— Грасия, сеньор, — сказал я, — персики великолепны, нам просто жаль портить своими зубами такую красоту.
— Все понял, сеньоры, — сказал хозяин и улыбнулся. Затем он достал из кармана огромный складной кастильский нож и аккуратно разрезал персики на четыре части. — Бон апети, сеньоры.
Я налил в стаканы. Мы выпили. Персики были великолепны, их сладковато-вяжущий вкус делал выпитую граппу приятной. Нет, водку нужно закусывать только солидной закуской, а не яблочком или персиком, так можно быстро слететь с катушек.
Молчание наше затягивалось. Оно и понятно, нужно многое обдумать. Если в пьесе есть пауза, то она должна быть не маленькая. Это должна быть огромная пауза, которая подчеркивает важность момента и решения, принятого по нему.
Мы налили еще и выпили. Снова закурили. Не курите, граждане, во время потребления спиртного, быстро развозит, да и приятного потом мало. Хотя, это мнение некурящих, а что они понимают во вкусе сигареты после рюмочки?
— Я не отказываюсь помогать своей родине, — сказал после долгого молчания Дон, — но только родине, а не вашим карательным органам. Хотя, трудно их разделить. Каждому народу достается то правительство, которое они заслуживают. И мне приходится идти на сотрудничество с вами, чтобы быть полезным родине и, получается, быть полезным вам. Никак не получается вас отделить от моей России. Но я отделю. Пусть это будет высокопарно, но пепел моих родителей, Марии и моего друга всегда будет стучать в моем сердце, напоминая мне о том, с кем я имею дело. Можете записать в своем донесении, что я не скрываю ненависти к органам безопасности за смерть моих родителей. Второе. Никто не имеет права требовать от меня возвращения в Россию. Я сам вернусь, когда посчитаю это возможным для себя. Я не буду проводить террористические акты, сопряженные с опасностью ни в чем не повинным людям. Мои условия для вас, конечно, неприемлемы. Но других не будет. Если хотите, то лет через двадцать, если будем живы, снова встретимся здесь и обговорим этот же вопрос.
— Зачем ждать столько времени, — сказал я, — продолжим разговор сейчас. У меня есть полномочия принять любые ваши условия. И я их принимаю. Сейчас обговорим то, какую помощь вы можете оказать нашей родине. Во все времена, пока существует Россия и будет существовать, она будет бельмом на глазу тех, кто стремится к мировому господству. Она стоит на пути мирового империализма и национал социализма.
— Давай без большой политики, — сказал Казанов, — ты забываешь о том, что лозунг коммунистов пролетарии всех стран, соединяйтесь это более изощренное стремление к мировому господству, чем у тех, о ком ты только что говорил.
— Ладно, давай к делу, — согласился я. — Ты не будешь возражать, если я скажу, что в Испании схлестнулись Советский Союз и Германия?
— Ты забыл про Италию, — напомнил Дон.
— Да, и еще Италия, первое фашистское государство в мире, — уточнил я. — Фашизм и социализм показали свою непримиримость, хотя и у фашистов в названии есть и социализм, и рабочий класс. Все одинаково, только цели разные. Национализм — вот самое опасное течение нашего века, да и будущих веков тоже. Под знаменем социализма совершатся самые большие преступления. Партии и их лидеры приходят и уходят, а национализм остается. Национализм рядится и в фашистскую форму, и в вышитые сорочки, и в чалмы
— На кого это ты намекаешь? — спросил Дон.
— А ты не догадываешься? — усмехнулся я. — Национализм будет развязывать самые кровопролитные войны, и будет преследовать людей по национальному признаку. Самым опасным будет мелкотравчатый национализм, который пока обуздан во многих странах, но стоит ослабить вожжи, и он вырвется наружу, как содержимое туалетов в теплую погоду, если туда бросить немного дрожжей.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
