Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Его больше нет, — такое спокойствие не отдает истерикой. Щит, ледяная корка, а что под этой коркой — неведомо. Предположения не есть факты.

Но я так не умела! Перед глазами всё плыло и вертелось. С таким же успехом на меня могли уронить домкрат.

— Нет! Ты врешь! Ты врешь!

Из пустоты шагнуло новое сердце: Татьяна Федоровна. Я потянулась к ней, беззвучно моля о помощи. Пусть скажет, что это неправда, что всё хорошо! Пожалуйста! Разве я о многом прошу? Пискнул какой-то прибор, ему вторили остальные.

Галантина ввела мне препарат, а Воропаев со своей стороны оттягивал боль. Я же вдруг перестала чувствовать, совсем. Вместо боли, ужаса, вместо дурацкого тела — одна сплошная черная дыра. Конец. Я умерла? Но тогда почему я вижу и слышу? Закрыла глаза, прибор запищал в ином ритме.

Шелест бумаги. Короткий стон, который люди, плохо знающие Воропаева, приняли бы за вздох. Муж молчал, но я чувствовала, как подрагивает его рука в моих вялых пальцах. Слышала, как мечется пульс. Черная дыра в душе становилась всё глубже. У нас не будет ребенка. Не будет. Не будет. Не. Не. Не. Слова гулкими шариками били по черепной коробке, впивались в мозг, как крохотные шипы. Как приговор. Как топор палача. Как пуля в сердце. У нас не будет ребенка.

— Мне, правда, очень... — начала Татьяна.

— Не надо. Молчите. Если погладить трехногую дворнягу, лапа не прирастет. И уговаривать ее, что она самая несчастная во Вселенной, бесполезно тоже. Куда гуманнее будет бросить дворнягу под трамвай, тогда хотя бы наступит торжество симметрии!

— Будь у меня ничтожная доля вашей самоиронии, Артемий Петрович, я бы сделала блестящую карьеру, — заметила Галантина безо всякого выражения.

Раздался странный звук, будто кто-то ударил по железной спинке кровати.

— Ну, хватит, — мягко сказала Татьяна Федоровна. — Вы не хуже меня знаете, что ничьей вины в этом нет. Не замыкайтесь в себе, не позволяйте ей замкнуться и, главное, не опускайте руки.

— Ты рук не опускай, мой друг, не то протянешь ноги... Извините.

— Вере сейчас как никогда нужна поддержка. И, мой вам совет, постарайтесь оградить её от общения с беременными и молодыми мамашами, они ей только навредят. Терпение, понимание, поддержка. Мудрые книги, добрые фильмы, постепенно, когда она начнет возвращаться в норму. Разговоры...

— О чем мне говорить с ней? — вырвалось у Артемия.

— Для начала — постараться объяснить, что жизнь не кончилась. Надо жить дальше. Через боль, через страх, но жить. Правильные темы сами вас найдут. У меня в свое время было пять выкидышей, — голос Татьяны дрогнул, но она сглотнула и продолжила: — Я никак не могла выносить и родить. Мой сын сейчас учится в военной академии. Стипендиат, гордость курса, а не решись я на шестой раз, его не было бы на свете. Всё в ваших руках, Артемий Петрович, ваших и вашей жены.

Глава третья

Без боя не сдамся

Тот, кто вступил в борьбу, может проиграть.

А тот, кто отказался от борьбы, — уже проиграл.

NN.

На случай, если понятия не имеешь, как быть и что делать, существует беспроигрышный способ: изобрази кипучую деятельность. Займись хоть чем-нибудь, погрузись в рутину. Видимость успокаивает.

За те несколько дней, что Вера в полубессознательном состоянии лежала под капельницей, Воропаев успел побывать в палате несостоявшейся маркизы де Бренвилье и отдать долги по документации за июнь-июль. Шестое чувство подсказывало, что на ерунду в ближайший месяц ему не наскрести ни сил, ни времени.

Юлия исчезла в первый же вечер, как в воду канула, а необъятная Виолетта упорно твердила, что знать не знает такую женщину, и вообще лежит здесь в гордом одиночестве с конца июня. Дилетантское заклятье памяти вызвало у Артемия нервный тик. С таким же успехом можно накрыть самолет рыболовной сетью и потом гадать, как враги его нашли! Но ирония заключалась в абсолютной негодности истинных воспоминаний Виолетты: та не знала ни кто такая на самом деле Юлия Аслановна Мамедова, ни куда она могла подеваться.

Кто же ты, ведьма-недоучка? Полукровка? Обращенная? И где теперь тебя искать?

Они уезжали утром четвертого дня, по настоянию Татьяны Федоровны. Вера вполне оправилась физически, Воропаев был в курсе, что и как следует делать, а дома стены помогают. Лучший выход для всех.

Жена, бледная после кровопотери, безучастно смотрела на проплывающие мимо дома, автомобильные стада, на редких прохожих. Пальцы вцепились в опущенное почти до предела стекло, свободная рука теребила ремень безопасности. Ни единого звука, губы сжаты не в ниточку — в волосок. Бескровные, покусанные. Артемий боялся, не произошло ли необратимых сдвигов в её психике, но Вера повернулась к нему и совершенно спокойно попросила:

— Ты не мог бы купить мне воды? Очень хочется пить.

Свернув к обочине, он открыл багажник и достал оттуда бутылочку. Целая упаковка всегда хранилась в машине. Протягивая воду жене, Воропаев машинально глянул на этикетку и похолодел: тот самый производитель. Если заметит... Но Веру название воды не интересовало. Она залпом выпила минералку, сказала: "спасибо" и кинула пустую бутыль на заднее сиденье. Артемий поймал себя на том, что забыл сделать выдох, и выдохнул.

Дома под ноги хозяйке бросился Арчи. Мохнатый колобок значительно подрос и лаял не пискляво — басом. Вера потрепала пса по спине, разрешила лизать лицо. Улыбалась, говорила что-то, а в глазах тоска. Пустота.

Из кухни выглянули Люсьена и Никанорыч и тут же спрятались. Поняли, как оно, решили на глаза не попадаться. Мудрое такое решение, а главное, исключительно тактичное.

— Я в ванную, — наконец, заявила Вера, хватая с полки первое попавшееся полотенце.

Воропаев кивнул, а сам на автомате вспоминал, что есть острого в ванной. Да, собственно, ничего, разве что бритвы. Дурацкая мысль, не станет она бритвой... На всякий пожарный Артемий стоял под дверью и чутко ловил звуки, но помимо плеска воды и привычного клацанья смесителя было тихо.

Вера вышла из ванной спустя полчаса, чистая, свежая, благоухающая лавандовым гелем, завернутая в полотенце и с тюрбаном из другого на голове. Будто и не уезжала никуда, не переживала за одну ночь десять жизней. В спальне она отыскала любимый домашний халат, высушила волосы магией. Воропаев бродил по квартире, напрасно пытаясь внушить себе, что всё хорошо. Получалось плохо. Тогда он поставил чайник ("электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд" — надо ж было такое придумать), нарезал хлеба, сыра и копченой колбасы, лишь бы чем-нибудь занять руки. Сейчас ему кусок в горло не полезет.

— Мда-а, — протянула Вера, обозревая скудное содержимое холодильника, — дома и вправду есть нечего. Ты куда смотрела, Люсьена?

— Так я это... в общем... ну как... — бормотала домовушка, разглаживая складки платьица.

Никанорыч сочувствующе глядел на товарку и шмыгал сизым носиком. Артемий вцепился в ручку чайной чашки, не отрывая ту от стола. Просто держал, не замечая, что чай остывает, и что он вообще терпеть не может чай.

— Всё с вами ясно, — Вера извлекла из морозильной камеры куриные грудки и плюхнула их в раковину. — Тушить буду. Ну-ка все дружно сделали "брысь", приготовятся — крикну.

"Брысь" сделали все, в том числе и ошалевший от радости Арчибальд. Воропаев остался.

— Если вдруг что, "брысь" было всеобщим. Не отрывайся от коллектива, — посоветовала жена и выставила его за дверь.

Минут пятнадцать спустя раздался звук бьющегося стекла. Артемий влетел в кухню, едва не убив по дороге любопытного лабрадора. Вера стояла посреди комнаты и удивленно смотрела на то, что недавно было тарелкой, а теперь валялось на полу, расколотое прямо по центру. Она взяла в руки осколок, повертела, как дитя, нашедшее на улице что-то непонятное и одновременно жутко интересное.

— Разбилась вот, — растерянно сказала жена и... сползла на пол, будто ноги внезапно перестали ее держать. Баюкала эту несчастную разбитую тарелку и плакала, по-бабьи, с подвыванием.

Он упал на колени возле нее, пытаясь хоть как-то утешить. Знать бы еще как! Жизнь научила Воропаева бороться со ступором, в который вгоняют мужика бабьи слезы, приучила к бурным рыданиям и крикам, но приучить к слезам любимой женщины так и не смогла.

Ему кое-как удалось поставить её на ноги. Вера рвалась обратно к плите, молотя мужа кулаками и вопя: "Да сгорит же! Сгорит!". Потом она вдруг перестала драться и обмякла, повиснув на нем свежим трупом. Воропаева аж передернуло от такого сравнения. Дотащив жену до спальни, он аккуратно опустил ее на кровать. Она развернулась, уткнулась лицом в подушку. Ни воя, ни всхлипов — только горькие молчаливые слезы.

Заметив, что Вере холодно, Артемий набросил плед (её любимый, молочно-кофейный, почти как на даче у Марго), обнял, стремясь согреть одновременно и тело, и душу. Её дрожь постепенно передалась ему. Воропаев не различал, где он, а где жена — одно тело на двоих, одна дрожь, одни эмоции. Вернее, никаких эмоций кроме ужасной, всепоглощающей тоски.

— Горим! — запищала откуда-то издалека Люська.

Плевать, кто-нибудь всё равно погасит треклятую конфорку, та же Люсьена.

Душа болела и за себя, и за Веру, но за Веру больше. Болела всем подряд: птичьим гриппом, ОРВИ, полиомиелитом, менингитом, туберкулезом и всем-всем-всем, чем вообще можно болеть. С чего он только взял, что пережил самое страшное? Вот оно, самое страшное, даже вовсе не страшное с виду. Вялое, больное, апатичное. Смирившееся. Он уже потерял ребенка, а за ним потеряет и Веру, если сейчас же не возьмет себя в руки, черт побери!.. Нет, нет, нельзя поминать черта. Господи, Господи милостивый Боже, я никогда не возносил к Тебе молитв, потому что считал себя чуждым Тебе. Да и сейчас считаю, что греха таить? Но не за себя прошу, Господи, не за себя. Сохрани и помилуй рабу Твою Веру, о большем не прошу. Не дай ей погибнуть, Господи...

Артемий шептал единственную молитву, которую знал, которой научила его мать: "Отче наш". Раз, три, десять, тридцать... Вслух и мысленно, он впервые столь истово молился. Слова молитвы сливались в негромкий гул, отдающийся в висках и где-то глубоко внутри.

Вера заснула ближе к обеду. Буквально выпитый Воропаев лежал рядом, но не спал, сомневаясь, что когда-либо вновь обретет эту способность. Мысли, целый рой бесполезных мыслей звенел в больной голове. Совсем рядом находится его сын, где-то на белом свете живет его мать и плюется ядом бывшая жена. На Земле почти семь миллиардов человек, но сейчас нет никого: ни сына, ни матери, ни его, ни её — всё слилось в единую массу, перестав быть чем-то и обернувшись ничем. То не имеющее аналогов чувство, когда ты взлетаешь на вершину и падаешь вниз. Падаешь не сразу, отвесно, и очень-очень долго. А она с тобой, рука об руку, летит на вершину и срывается следом. Такая вот жуткая противоположность, когда это что-то вдруг оборачивается ничем.

* * *

Вера проспала до утра, Артемий же всю ночь не сомкнул глаз, задремав только ближе к шести, и подскочил через полчаса от страшной духоты. Щиты сгинули неизвестно куда, одежда насквозь пропиталась потом. Вера умудрилась обвиться вокруг, безумно жаркая и мокрая, как мышь.

"Надо сплита включить, погонять немного, не то совсем чокнемся..." — подумал он и хотел незаметно высвободиться из объятий жены, чтобы не разбудить ненароком, но Вера уже открыла глаза. Мутновато-голубые, сонные и покрасневшие, синяки под ними не фиолетовые, а какие-то пыльно-черные.

— Привет, — через силу улыбнулся Артемий.

Она молчала, отсутствующе глядя на него, будто не видела и не слышала вовсе.

— Я на минутку, туда и назад.

Никакой реакции, даже банального кивка. Воропаев медленно отстранился и сел на кровати. Длинные, словно присыпанные на кончиках золотой крошкой, ресницы жены дрогнули, она смежила веки, обняла себя руками. Светло-русые завитки прилипли к влажному лбу.

Кондиционер в гостиной неохотно заворочался, заурчал, перегоняя теплый воздух в холодный. Арчи по своей дурацкой привычке бросился под ноги. Раз хозяин встал, то пускай сделает что-нибудь доброе и вечное. Собаку покормит, например.

Люсьена сопела в кресле, свернувшись на зеленой подушке-думочке, расшитой золотисто-ржавыми слонами, и накрывшись Вериным шелковым шарфиком. На шкафу храпел Никанорыч, мелодично так: "Хрр! Виу-виу-виу-виу! Хрр! Виу-виу-виу-виу!" Ладно, Инспектор Гаджет, пошли кормиться, иначе потом тебе долго придется ждать.

Открытая настежь дверь спальни впускала утренние звуки: бульканье чайника, гудение сплит-системы, храп Никанорыча. Где-то за окнами уже вовсю чирикали птицы и выясняли отношения соседи.

Вера не спала, хотя упорно притворялась спящей. Её выдавала дрожь ресниц. Из-под пледа выглядывала маленькая голая нога. Тридцать шестого размера, ну с половиной.

— Ты есть будешь? Третий день во рту ни крошки, скоро щеки впадут.

Веки приподняла и молчит. Он повторил вопрос — снова молчание.

— Ну скажи хоть слово! Или, не знаю там, кивни, головой помотай.

Помотала. То ли есть не хотела, то ли не собиралась говорить с ним. При попытке обнять словно оцепенела, а потом и вовсе вырвалась. Головой мотает, а в глазах слезы. Губы шевелятся беззвучно... "Нет, не надо". Не надо так не надо, но поесть ты должна.

— Вер, хоть что-нибудь, но съесть нужно.

"Нет, не хочу".

— Давай хотя бы чаю налью! — не сдавался Воропаев.

"Нет, нет, нет" — упрямо отвечали её губы.

Сидит на краешке кровати, смотрит как на врага народа; как Ленин на буржуазию; как Крамолова на квартальный отчет — "лучше б тебя здесь не было".

— Крикни, — в отчаянии попросил Воропаев, — ну обматери меня, если хочешь. Ударь, только не молчи! На вот, — он сунул ей в руки забытое блюдце, уже больше двух недель обитавшее на тумбочке, — грохни его об стенку, только не молчи!

Вера блюдце взяла, но сразу вернула на место. По её щекам пьяными улитками ползли слезинки, капали на руки. Даже мыслей её не удавалось прочесть: глухая стена, впервые за долгое время. Ни трещинки, ни лазейки. Ауру будто заволок грязно-серый, с зеленоватыми подтеками, туман. Кто сказал, что утро вечера мудренее? Стало только хуже, сознание расставило всё по полочкам. Что-то сломалось в ней, дал трещину внутренний стержень. Что чувствует человек, в расцвете лет и сил оказавшийся в инвалидной коляске? А когда неведомая сила вдруг возвращает ему способность двигаться, чтобы потом безжалостно отнять? Внезапно, ни за что ни про что. Человек перестает верить в чудо, потому что это самое чудо делает гораздо больнее.

— Бери шинель, пошли на кухню, — твердо сказал Артемий, вскакивая с кровати. — Полежали и хватит. Слезами горю не поможешь, будем тебя тянуть.

Он схватил ее в охапку. Пусть дерется, кусается, сопротивляется, но хоть как-то реагирует. Под лежачий камень вода не течет, надо расшевелить ее, растормошить. Но просто ничего не бывает: Вера дернулась, небольно куснула его за руку и затихла. Пока волок на кухню, не шевельнулась. Со стула не сползла, но пальцы в "замок" сцепила и гипнотизировала чашку с чаем. Неприязнь сменилась покорностью: Вера послушно жевала всё то, что муж ей скармливал, глотала чай, но разумом была очень далеко отсюда.