Янтарь чужих воспоминаний

Крис присела на кушетку, изящно скрестив ноги в замшевых туфлях на высоких каблуках.

— Почти ничего, — со вздохом признала она. — Я проснулась, спустилась на кухню, выпила кофе. Потом решила... потанцевать. И включила музыку.

Законник кивнул, а лорд чуть приподнял бровь. Но от лорда Кристина отвернулась. Клавдия вплыла в гостиную и поставила на низкий столик огромную тарелку с пышным омлетом и кусками розовой, сочащейся соком ветчины. И большую кружку чая, щедро сдобренного вареньем. Дарт плотоядно осмотрел все это великолепие и почти влюбленно оглянулся на кухарку. Орин от завтрака отказался, вежливо сообщив, что не голоден. Зато законник накинулся на угощение со здоровым аппетитом и без ложной скромности.

— Вы говорите, говорите, леди, — он одобряюще махнул рукой с золотистым хлебом, — я слушаю.

— Собственно, это почти все, — равнодушно отозвалась Крис. — Я танцевала, а когда посмотрела в окно, увидела, что в саду кто-то стоит и смотрит на меня. Мужчина.

— Вы уверены, что это был именно мужчина? — с набитым ртом уточнил законник.

— Да... Высокая фигура, в штанах и куртке с капюшоном. Мне показалось, что с капюшоном...

— Вы видели, или вам показалось?

Кристина резко повернула голову на задавшего вопрос лорда. Его лицо выражало полнейшую безмятежность, он пил кофе, удобно расположившись на софе.

— Я ведь сказала, что не видела точно, — чуть раздраженно ответила Крис. — В гостиной горел свет, а в саду было темно, как вы успели заметить!

Орин поднялся, все еще держа в руках крохотную кофейную чашечку, и прошел по мягкому ковру. Крис посмотрела на его идеально чистые туфли.

— Вы здесь танцевали? — он остановился с краю ковра.

— Откуда вы знаете? — нахмурилась Крис.

— Если бы стояли чуть дальше, вас не было бы видно оттуда, — он кивнул на огромное окно. Дарт увлеченно жевал, но что-то подсказывало Крис, что образ недалекого увальня — это лишь маска. И чуть вздрогнула, когда, дожевав, законник спросил:

— Леди Кристина, а вы танцевали... в одежде?

— Нет, — безразлично бросила она. Законник кивнул и принялся доедать омлет, а Орин все также смотрел в сад через стекло.

— Эта сторона дома выходит на сад, — негромко пояснил лорд. — С двух других сторон не подойти, там глухая стена. Когда-то это была одна территория, потом сад разделили, когда мой предок подарил этот дом одной из своих... пассий.

Кристина смотрела на его спину. И сейчас напряженно сидела, не зная, стоит ли задать вопрос, что вертелся на языке. Но лорд сам озвучил ответ.

— Я никого в саду не видел.

Дарт доел и вытер рот салфеткой.

— Видите ли, проблема в том, что в саду мы не нашли следов. Совсем. А если бы там кто-то стоял, то следы должны быть.

-То есть как не нашли? — опешила Крис.

— Вот так. Почва не потревожена, и на дорожке лишь отпечатки ваших босых ног. Четкие. Дерн влажный и следы явные. Но других отпечатков в саду нет. Лорд Дартер проверил янтарем, вы ведь понимаете, что янтарь не врет? — Дарт поднялся, отдернул рукава тяжелой куртки, которую так и не снял. — Вы знаете, что ваш дом подключен к системе, леди Дирхойт? Почему вы не нажали тревожную кнопку, а предпочли самолично выскочить в сад?

— Я не подумала, — сквозь зубы прошипела Крис.

— Мы еще раз просмотрим сад, но вряд ли результаты изменятся. Если заметите что-то подозрительное, просто нажмите тревожную кнопку. Законники будут возле дома уже через минуту. Вы знаете, где находится наша точка?

— Да, — глухо сказала Кристина. — Мне говорили.

— И спасибо за завтрак, леди, — Дарт кивнул и пошел к двери. Лорд Дартер остался на месте, и Кристина несколько раздраженно посмотрела на его спину. В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем хронометра.

— А знаете, что больше всего меня удивило? — задумчиво протянул он, не оборачиваясь.

Кристина поднялась, сделала шаг к мужчине. Он повернулся, рассматривая ее. И чуть улыбнулся.

— И что же вас удивило? — равнодушно протянула она, всем своим видом показывая, насколько ей это неинтересно.

— Нож, — с улыбкой пояснил Орин. — Меня удивил нож в вашей руке, леди Дирхойт. Вы танцевали, а через миг уже выбежали в сад с ножом в руке. И это был не кухонный нож. Это был дарайский клинок, довольно опасное оружие. Знаете, его очень любят наемные убийцы.

Кристина молча смотрела в его лицо, в серые, как омут, глаза, в которых дрожала насмешка. И что-то еще, чего она не могла разобрать.

— Мир нынче не безопасен, — она чуть склонила голову и холодно улыбнулась. — И мне пришлось научиться себя защищать.

Он снова приподнял бровь, и Кристине захотелось воткнуть в него тот самый клинок. Лорд кивнул и пошел к двери, обогнув девушку, застывшую в центре ковра.

— Прекрасный кофе, благодарю, — как ни в чем не бывало сказал он.

— Я передам вашу благодарность Клавдии, — отозвалась Кристина.

— Я вызвал экипаж до хранилища, — у двери он обернулся. — Вы составите мне компанию?

— Простите, но я предпочитаю добираться со своим водителем, — вежливо улыбнулась девушка. Он снова кивнул и потянул дверную ручку. И Кристина не сдержалась.

— А что вы делали в саду, лорд Дартер? — негромко спросила она. — В такое время, в темноте?

Мужчина обернулся, и в серой глубине глаз мелькнуло что-то тревожное. Но он снова чуть улыбнулся.

— Гулял, леди. Я люблю утренние прогулки.

И вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Кристина не удержалась и обхватила себя руками. Ладони были ледяными. Сад проверили и не нашли следов, янтарь не врет. Но вполне может врать сам лорд Дартер.

Глава 3

Лето

Кай

Город отчистился от тумана и меня это печалит. Я не люблю ясные и солнечные дни, и рад, что они редкость в этом городе. Если бы это было не так, мне пришлось бы уехать на север, туда, где ледяная корка сковывает землю, а в воздухе висит снежная пелена.

Но холод, пробирающий до костей и вымораживающий кровь и слезы, я тоже не жалую. Хоть он и предпочтительнее жары.

Лучше всего здесь, в древнем и мертвом городе, населенном каменными химерами и статуями давно исчезнувших людей. Порой мне кажется, что эти застывшие изваяния живее тех, кто все еще дышит. В этом городе всегда зябко и сыро, а извечный туман скрывает лица. Можно укутаться в шарф, поднять воротник и не видеть чужих глаз. Никого не видеть. Я бы хотел этого... слишком сильно порой, как сильно я бы хотел никого не видеть!

Люди раздражают. Своей убогостью, жадной потребительской глупостью и ханжеством. Лицемерные улыбки, лживые взгляды, неискренние слова. Ложь, ложь, ложь... я слышу ее в каждом звуке, вылетающем из ртов вместе с брызгами слюны. Смрад. Он окружает меня, не давая дышать, и я порой задыхаюсь от гнилого запаха тех, кто мнит себя людьми...

Я не верю им, но тоже вру. Я вру больше их всех, притворяясь тем, кем никогда не был. И от этого ненавижу себя.

Есть несколько способов освободиться от этого безумия, от смрадной темноты, что с каждым днем все гуще. Я барахтаюсь в ней, словно в тухлом болоте, и боюсь задохнуться, утонуть и навсегда исчезнуть в топи человеческого бытия. Мне тошно... Великие Боги, как же мне порой тошно...

Потряс головой, приходя в себя. Порой перебить запах гнили помогает крепкий кофе, и я пью его литрами, заменяя кровь черной и горькой жидкостью. Иногда не помогает даже это, и мне нужно что-то сильнее. Запах страха, способный перебить смрад, и я иду туда, где получу его.

Ночь встречает меня серыми клоками тумана и вкусом пепла на языке. Звезд сегодня не видно. Да реки добираюсь с водителем, а через мост уже пешком. Иду вдоль перилл, рассматривая черную воду в просветах решетки. Река лежит монолитно, словно не вода, а кусок черного гранита, холодного и жесткого. На ней нет волн или ряби, кругов от рыщущих на дне рыб, да и самих рыб нет, только торчат по берегам сухие палки тростника. Пару раз возле меня тормозят экипажи, но я отмахиваюсь и ниже опускаю голову, пряча лицо. На голове капюшон куртки, защищающий от мелкого дождя и чужих взглядов. Может, поэтому я и не люблю тепло. В жару приходится раздеваться, и чужие взгляды трогают тело, вызывая желание укрыться. Или тронуть в ответ. Но мои прикосновения чреваты, жаль, что глупые люди не понимают этого, и смотрят, смотрят... Я слегка улыбаюсь, ступая на земли осенних. Предвкушаю...

Люблю здесь бывать, хотя любой из зимних аристократов скривится от одного упоминания этого места. Осенние считают себя свободными. Артисты, бродячие певцы, прислуга, художники и творческие личности, которые мастерски выпрашивают милостыню под мостом или воруют у презренных богачей. Кто-то творчески и с выдумкой, а кто-то глупо и бесталанно. Они презирают оковы, но отчаянно завидуют, провозглашают свободу с загаженных птицами постаментов, и мрут десятками от речного мора и гнили. Зато верят, что умирают тоже свободными.

Респектабельная часть осеннего протектората меня не интересовала, там проживают толстые кухарки и одышливые ремесленники, которые о свободе тоже говорят, но в собственных домах, и после изрядной порции темного хереса. А по утру надевают фартуки, льстивые улыбки, и идут угождать тем, у кого есть деньги, чтобы заплатить.

Я шел мимо низких спящих домов с геранью на тесных балкончиках, всматриваясь в чужую жизнь без интереса и симпатии. Герань сменилась чужим исподним, развевающимся на ветру, а дома стали приземистыми, облезшими, словно пригнувшиеся к земле старики: озлобленные и нищие, растратившие жизнь на что-то ненужное и бесполезное, но осознавшие это слишком поздно. По углам, в чернильных тенях таились бородатые немытые тени, смотрели с опаской и злой жадностью. Раз мне навстречу даже выдвинулась пара таких отморозков, но я раскрыл араканы, спокойно демонстрируя двойные лезвия. Тусклые клинки казались слишком чистыми для этого места, и я был бы не прочь их слегка испачкать чужой кровью. И даже пожалел, что тени так же молча растворились во мраке кривых улиц, не решившись напасть на одинокого путника.

Я рывком свернул лезвия и ускорил шаг. Меня гнал не страх, меня торопило ожидание. Тьма обнимала мягко, но ее нежные объятия смертельны, мне ли не знать.

Нужное мне здание — глухое, с темными окнами, и неприглядной обшарпанной дверью. Снаружи никто не догадается, что его ожидает внутри. Но я здесь не впервые, и потому роскошное убранство холла не впечатлило. Легкий полумрак, натуральные свечи и розовые лепестки, плавающие в круглых чашах с водой. Мягкие ковры пустынников, что глушат любые звуки и услаждают взор. И, конечно, девушки и юноши. Молодые, некоторые даже слишком молодые, но с одинаково порочными взглядами на красивых лицах.

Я не стал снимать маску -обычная предосторожность в таких местах.

Старшая хинда склонилась, мазнув по ковру ладонью и выпрямилась с улыбкой. В глаза не смотрит, конечно — рассматривает застежку на моей куртке, но улыбается старательно. Я же рассматриваю поверх ее головы полуобнаженные тела.

— Кого изволит выбрать господин? — голос хинды нежен и услужлив, ладони открыты. Тела выгибаются, принимая соблазнительные позы, губы открываются в призыве, напрягаются животы в попытке изобразить сладострастие. Ничтожные уловки, способные обмануть лишь глупца, или того, кто хочет обмануться. Я не хочу, я точно знаю, зачем я здесь. Смотрю почти равнодушно, задерживаюсь взглядом на тонком юноше, белокуром и вызывающе красивом. Он замечает мой взгляд и призывно облизывает губы. Я же просто смотрю, прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, чего хочет моя тьма. И уже почти соглашаюсь на парня, когда замечаю темные волосы и бледное лицо. Сердце срывается в галоп, а в горле сразу пересыхает, так что я судорожно дергаю горлом, пытаясь глотнуть хоть немного исчезающего воздуха.

— Она, — хрипло выдавливаю я и, резко развернувшись, иду наверх, туда, где расположены личные комнаты. Жадно пью из хрустального стакана, прислушиваясь к шагам за спиной, и лишь потом оборачиваюсь.

Темные волосы, тонкие черты лица, холодные, как бывают лишь у истинных зимних, которых почти не осталась. После многочисленных смешенных браков, такая внешность редкость. Глаза цвета стужи, глубокие и морозные, колючие и обжигающие. Я люблю такие глаза... Она еще не успевает произнести традиционное приветствие, а я уже сминаю ей губы пальцами, заставляя молчать и открыть рот. Я не хочу слышать голос, ведь он наверняка разочарует меня, разобьет хрупкую иллюзию узнавания. А я хочу еще хоть немного подышать ее стужей, почувствовать иней ее губ, посмотреть в морозную темноту глаз. Трогаю ее влажный язык, провожу пальцем по зубам. Девушка не двигается, ей не привыкать к странностям клиентов, но думать об этом я не хочу. Если немного напрячься, то можно представить, что я первый, самый первый у этой зимней девы, слишком юной и слишком порочной.

Ее кожа белая, как снег, и мне это нравится. Медленно стягиваю с нее шелк, что лишь подчеркивал ее прелести, ничего не скрывая. Обнажаю плечи, потом грудь, узкую талию и живот. Бедра. Черная ткань, расшитая розами и бабочками, падает к ее ногам, и под ним на девушке ничего нет. Я захожу ей за спину, снимаю ленты с темных волос. Трогаю их, глажу, пропускаю между пальцев снова и снова. Хинда чуть дрожит: я не нравлюсь ей, чувствую нутром ее учащающееся сердцебиение. Мои размеренные движения пугают девушку, но она стоит молча и не задает вопросов. Лишь вскрикивает, когда я резко дергаю ее за волосы, заставляя хинду упасть мне на грудь. Второй рукой прижимаю, не давая отстраниться.

— Я хочу, чтобы ты молчала, — приказываю я. — Чтобы не произнесла ни звука, чтобы я ни делал. Поняла меня?

Она кивает. Понятливая. Непонятливые в таких местах не выживают.

— Отойди к стене и обопрись руками.

Она исполняет, а я отхожу к двери. Запираю. Прикрепляю сигнальный маячок и ловушку, проверяю ставни на окнах, вешаю тревожную петлю. В таких местах нужна осмотрительность... Смотрю на ее склоненную голову, на темные волосы. На тень позвоночника и выступающие косточки. Она перебирает ногами, но не выпрямляется, как я и велел. Я расстегиваю куртку и молнию на джинсах. Останавливаюсь за ее спиной, провожу пальцем по позвонкам, снизу вверх, до самой шеи. Потом вниз до мягких ягодиц, и снова верх.

Нутром чувствую, что девушка нервничает. Почему? Ведь я не делаю ей ничего плохого. Лишь прикасаюсь... Но она дрожит и снова перебирает ногами, в инстинктивной попытке убежать. Ее тело умнее разума, оно уже чувствует опасность, и впрыскивает адреналин в кровь, учащает пульс и ускоряет ритм сердца, приказывая спасаться.

Но она стоит.

И я чуть усмехаюсь под серой маской, что закрывает лицо до самых глаз.

— Молчи, — шепчу я, и пальцы двигаются вниз, соскальзывают на ее ягодицы, погружаются между ними. А потом резко вхожу в нее, сразу на всю длину возбужденного члена, так что молния куртки царапает ей кожу. Она промолчала. А я откидываю голову, закрываю глаза, и начинаю долбить ее тело — яростно, грубо, ударяясь о ягодицы девушки бедрами и сжимая ладонью ее волосы. Тяну, желая, чтобы она закричала, но она молчит. Я толкаю ее вниз, приказывая опуститься на четвереньки и упереться локтями в ковер. И это тоже она проделывает беззвучно, не глядя на меня.