Бег

— Мальчики — направо, девочки — налево! — уже не в первый раз звучащая тут команда.

— Сомкнуться. Да, да, встаньте рядом друг с другом. Платон, вы куда? Живо , назад в строй. Ну-ка, ну-ка , парами, парами, и — вперед!

И пошли наши пары потихоньку вперед, повторяя за ними "и раз, и два..."

Вначале — простейшие па, под элементарную мелодию, не мелодию даже, а так — намек на нее, ритмический пунктир. Потом все сложнее, сложнее. Пары сходились и расходились, менялись партнерами, переглядывались через весь зал. Месяц мелькнуть не успел и уже ясно видно — эти уже втюрились по уши, а те — так, но все хорошо спелись. Отличное дело, оказывается, танец. И уже не трясет нас от волнения, а с удовольствием становимся в классическую позицию, приветствуя партнеров: ребята — коротким двойным поклоном, девушки — книксеном. А я иду в паре с Леной, и в танце вначале заливает не волной даже, какая там волна, а морем. Вначале случалось, что не мог долго даже просто стоять рядом — начинало трясти. Не той проклятой старой дрожью, а той, от которой хотелось обнять, приникнуть всем телом и только чувствовать легкие толчки справа в грудь, только стоять, покачиваясь, лишь слегка обозначая мелодию. И сидим мы в столовой за одним столиком, и чувствую, что она все время посматривает на меня искоса, а я, как дурачок какой-то посматриваю искоса на нее. И хочется ее все время обнять, но получается только в танце. И ведь уже не молоденькие — мне через месяц тридцатник, а она всего на пару-тройку лет моложе. Может, есть среди наших и посимпатичнее и помоложе, и легкий флирт порой скользнет. Но все равно — каждое утро в столовой первым делом смотрю — пришла ли уже, высматриваю во все глаза. Маскируюсь, конечно, только удачно ли? И если Танька, ее соседка по комнате, первой придет, то первое же ее движение — своего ненаглядного Сереженьку под локоток ухватить и пальцами с ним переплестись, а второе — сказать этак в пространство небрежно, скосив на меня хитрющий глаз: "а Ленок через пару минут бу ...".

У них с Серегой все уже абсолютно ясно — признанные жених и невеста, тили-тили тесто. Что значит — пять лет разницы, новое поколение. А может и не в этом все дело. Всегда как-то завидовал такой легкости — сегодня познакомились, через час уже в обнимку ходят, через два — уже и целуются в уголке. И не из-за какой-то там особой распущенности. Если бы так, то и завидовать нечему. А вот видно , что, ну дело не в этом совсем, а в чем? Только знаю, что не всякому это доступно, мне вот точно нет. Может и страх , опасения играли какую-то роль — а, если разведут? Кто их знает этих галактосов ...

Легче всего пришлось свежачкам — это те, кто недавно свою проблему заработал. Ну и еще — самым молоденьким и самым старшим. Первые об этом, скорее всего и не думали, ну а вторые — плевали на все с вершины водокачки. Они, эти старички, похоже, уже научились ценить миг счастья по максимуму и в потерях уже имели большой опыт. Ну, а мы, мое поколение, угодили в дыру между ними. И знаешь мозгом, что надо, только, как до дела дойдет — даешь слабину. Так и у меня получилось. Смотрела Лена на меня, смотрела, ждала чего-то. Да, что придуриваться, — ясно чего ждала — ясности в отношениях. Только чего ждать от пятнадцатилетнего пацана — а такие, как я, были в этом отношении, как раз на таком уровне. И стала потихоньку отодвигаться. И Таня уже посматривает на меня укоризненно, когда она, дернув плечом, отходит к соседней группке, и Сергей, соболезнующе похлопывает по плечу. И вишу я между небом и землей — головой все отлично понимаю, в голове этой проклятущей все тысячу раз прокручиваю, а вот ... Приехали.

* * *

*

Хлопает дверь соседская спальной. Оттуда вываливается Голован, мутно смотрит на меня, пытаясь сфокусировать взгляд, но глазоньки его залитые, никак не хотят фокусироваться и разит от него, ну не за версту, но отчетливо так тянет, известно чем. Комната у них боевая — четверка шпаны. Все, как на подбор — здоровые бычины и все, по их словам, прошли чуть не всю Восточную Европу, а так же и Юг. Голован у них за старшего. Голован — не потому, что самый умный, а потому что кирпичи лбом прошибает — есть у него такая фишечка. Особенно вначале он этим увлекался — соберет в кружек тех, кто помоложе и, чтобы девочки были невдалеке и начинает. С подходцем начинает — вначале досочки там всякие порубит для разминки с молодецким посвистом, потом к своему коронному номеру переходит. Перекрестится, на все стороны поклонится, кирпич приподнимет и — раз. Вдребезги. Не голова заметьте — кирпич. Вначале и самому интересно было, но потом, как начал он руки распускать, стало не до смеха. Девушки от него стали разбегаться, хотя вначале он многим даже и нравился какой-то шальной наглостью. Будь он поотесаннее, может и обошлось бы. Но слушать его бесконечный мат становилось уже невмоготу. Связываться с такой гориллой — себе дороже, но выходило, что придется. Меня уже начинало трясти, как только его видел , а его наглые глаза тоже стали частенько останавливаться на мне. Не знаю уж почему, но чем-то я его явно раздражал. Попытками держаться независимо? Хотя какие там были попытки, так, жалкие потуги. Предел наступил, когда он пытался заставить Глеба, моего соседа по комнате, стирать за ним носки и тот отказался. Мы застали его в душевой, размазывающим слезы и кровь по раздутым губам. Может — если бы кого другого, то все и сошло бы с рук и на этот раз. Но Глебок был из нашей компании самый слабый. Не знаю уж в чем там дело было, но он долго еще ходил как-то неуверенно, в раскачку и это — когда все наши уже носились , как заведенные. Но жалости он не вызывал, нет — что недодала ему физика, додала голова. Тощенький, с болтающимся во всех мыслимых местах, камуфляжем, с тоненькими пальчиками и умным тихим лицом, он частенько заставлял прищелкивать языком нашего Архимеда — препода точных наук.

И вот такого птенца ... Мы ввалились с Сергеем в их комнату, ничего не соображая, и получили по ушам. Вначале казалось, что все удастся свести к жесткому предупреждению, но когда я, как последний идиот, стоял перед ним и его компанией и распинался, он, послушав с полминуты, вдруг без всякого предупреждения дал мне под дых и то же самое мгновенно повторил над Сергеем один из его команды. Секунду спустя мы очутились в коридоре, сидя на корточках и не в силах произнести ни слова. Потом перед глазами очутились чьи-то ноги и скрипучий голос Бычка произнес: "разминаетесь огурцы? ну — ну...". Больше он ничего не добавил, удалившись по коридору. Но на послеобеденной тренировке он вызвал Голована из строя.

— Слышал, на конфликтики нарываетесь, Голован?

— Ну, какие там конфликты, господин куратор, мелкие несовпадения характеров.

— Говорят по горам бегать пришлось?

— Было такое дело, а вы господин куратор, что тоже опыт имеете?

— А это не важно. Зато у тебя, похоже, нагрузка маловата, много лишней энергии остается. Будем с тобой заниматься по индивидуальному графику. Иди-ка ты, Голован к пирамиде и принеси мне сюда парочку дисков от штанги, килограммов, скажем по 5.

Голован, рисуясь, небрежной мягкой трусцой отправился за дисками и вернулся обратно. Бычок взял один из дисков, покрутил его в пальцах, потом ухватил его за противоположные края и напрягся. Рожа его побурела. Несколько секунд мы не понимали, что он хочет сделать, потом диск в его руках вдруг плавно прогнулся и наконец сложился пополам. Потом то же самое он проделал со вторым диском. Постоял задумчиво, не обращая на нас внимания и любуясь плодами своего труда и, наконец, вручил их Головану.

— Вот, держи. Так тебе будет удобнее. С этого дня на разминках будешь бегать, привязав эти утяжелители к щиколоткам. Вечером сходи на склад, получишь там гимнастический бинт, я распоряжусь, чтобы выдали, и будешь его наматывать под грузила, чтобы кожу не сорвало. Начнешь сачковать — пеняй. Услышу еще раз про конфликт с твоим участием — пеняй! В строй! Бегом!

С тех пор он, вроде, притих. На обитателей нашей комнаты подчеркнуто не обращал внимания, к девушкам больше так нахально не лез, Только речь его не улучшилась ни на грамм, все также лилась из него пахучими потоками.

По правилам надо бы было сообщить куратору, что он опять окосел, но было в этом что-то ... — нести донос на своего брата-землянина, пусть и последнюю вонючку, какому-то галактосу. Хотя, кто его знает — кто наши кураторы. О себе они ничего не рассказывали, а на прямые вопросы не отвечали совершенно. То есть вообще не реагировали, как будто, на мгновение, теряя слух. Порой так и казалось и Сергей даже выдвинул как-то версию об особом, избирательном гипнозомбировании. Только вот, когда им надо было — слышали они все прекрасно, даже слишком.

Сегодня он выглядел особо окосевшим и поэтому склонным к общению. Когда я попытался независимо проскользнуть мимо в направлении своей комнаты, он вдруг быстро качнулся и ухватил меня за рукав. Потом прислонил к стене и уперся в нее руками, так что я оказался в кольце его рук и туловища. Рожа его при этом оказалась в каких-то десяти сантиметрах от моего лица, а волна сивухи ударил в нос, как из огнетушителя. Сверля меня покрасневшими глазами, он открыл рот, а я задержал дыхание, но не смог заткнут уши от обычного для него ливня, который он считал человеческой речью.

— Что, козлик, все бегаешь, веришь этим сказочкам? Что рожу воротишь, слушай лучше умных людей, — ничего нам не светит, кроме роли пушечного мяса. Когда поволокут на мясокомбинат — поумнеешь, да поздно будет. Давай лучше — делись своими девками, чистюля, добром прошу — и он хрипло загыгыкал, подмигивая опухшим глазом. В голову стукнуло порцией крови, на секунду все вокруг перестало быть видно, кроме этой пакостной рожи. Но в это мгновение чья-то рука ударила его в плечо, оттолкнув от меня. Голован шатнулся, но мгновенно выправился, слегка развернулся, поднял кулаки и замер. Напротив стоял куратор первой группы с двумя курсантами. В обычное время этого бы хватило. Но видно сегодня он выпил уж очень много и весь мусор, который он старательно собирал в душе все эти дни полез наружу. Шагнув вперед и ухватив куратора за плечо, он принялся выкрикивать оскорбления. Там смешалось все — и обещания отомстить по страшному, и упоминания какого-то Васька и обвинения в отправке нас на убой за иудины серебряники. Рот он при этом, однако, слегка отворачивал в сторону в попытке скрыть аромат. Куратор слушал молча, только сильно покраснел. Когда Голован сделал небольшой перерыв, чтобы набрать в рот очередную порцию воздуха, он резко рванувшись, освободил свое плечо из захвата и раздельно, сильно артикулируя губами, сказал:

— Тебя уже неоднократно предупреждали. Все, сегодня на вечернем построении разбор полетов. Рекомендую подготовиться и привести себя в порядок, это твой последний шанс. Затем развернулся и зашагал по коридору, курсанты молча потащились за ним.

Несколько секунд Голован стоял покачиваясь. На лице его на несколько секунд белыми пятнами проступил страх, но потом алкоголь и наглость пересилили.

Врешь козлина, — проворчал он. — Сколько денег в нас уже вбухали, да и черта ему лысого мое поведение, если все равно на убой пошлют. Поведя на меня налитым глазом, он не стал однако снова цепляться, а пошагал к своей комнате, в дверях которой уже топталась вся его компания.

* * *

*

Мы стояли шеренгами. В последний месяц это построение стало обычным — нас явственно организовывали приемами армейской службы. Это не только Голована наводило на мрачные мысли о нашем будущем. Я предпочитал думать об этом спокойно, по принципу — все пригодится и знание основ субординации, тем более в общении с Представителями, никогда не помешает. Ровно в 19.00 дальние двери зала распахнулись, и появилась плотная группа. Давно мы не видели наше руководство в полном составе. Обычно с нами постоянно были только дежурные кураторы, да порой забегал Бычок, чтобы постукать с другими энтузиастами баскетбола на спортивной площадке. Не то, чтобы они все нас избегали. По утрам и днем мы постоянно натыкались на них, но к вечеру они куда-то пропадали. Где они живут и чем живут — никому не было известно. Никакого транспорта, кроме машины хозобслуги мы никогда не видели, так что было даже не понятно, как они уезжают и приезжают. И вот — сейчас они шагали в полном составе — от самой мелкой кнопки — преподавателя соцнаук (он казался всем нам совершенно бесполезным предметом в этом месте), до Старшего. Молча расселись они на небольшой сцене, и только Бычок остался стоять, настороженно поводя головой. Шум стульев стих , он на мгновение обернулся и поймав кивок Старшего, гулко сказал:

— Авдиевский, Полторак, Цауне, Отто — в центр !

Четверка выдвинулась в центр зала. Они казались слегка пришибленными, но еще хорохорились. Секретарша встала и подошла к Бычку. В руках у нее была небольшая папочка. Вытянув из нее какой-то листок, она протянула его Бычку, и тот стал гулко выкрикивать в зал:

— Авдиевский — пять замечаний, четыре предупреждения, прошел курс соцподдержки. Результат — плохо.

— Полторак — три замечания, два предупреждения, прошел курс соцподдержки. Результат — почти плохо.

— Цауне — три замечания, два предупреждения, прошел курс соцподдержки. Результат — почти плохо.

— Отто — три замечания, два предупреждения, прошел курс соцподдержки. Результат — почти плохо.

— Заключение — Авдиевсий — списать.

— Полторак — перевод в первую группу, две недели профилактики, при рецидиве списать.

— Цауне — перевод во вторую группу, две недели профилактики, при рецидиве списать.

— Отто — перевод в третью группу, две недели профилактики, при рецидиве списать.

Утверждено решением общего собрания руководства ЛПОС"

Он отдал листок секретарше, она повернулась и прошагала обратно на свое место.

Бычок принял свою коронную позу и глядя в пространство размеренно произнес :

— Курсанты Д. и К. — проводить Авдиевского до машины. Она ждет у дверей. Вещи уже уложены.

— Курсантам В. и П. — проводить Полторака в комнату номер 1.

— Курсантам Б. и О. — проводить Цауне в комнату номер 2

— Курсантам А. и Н. — проводить Отто в комнату номер 3

Он замолчал и замер нахохлившись.

Кто-то несильно хлопнул сзади по спине и я механически шагнул вперед. Рядом вывалился из заднего ряда Сергей, соседние шеренги на несколько секунд сморщились, сломались, выдавливая остальных. Бросил взгляды искоса налево направо. У всех лица растерянные и нерешительные. Все молча глядят в центр зала, где сгрудилась жалкой кучкой четверка. Сейчас они уже не кажутся опасными, фигуры оплыли, руки висят вдоль тела и я не могу заставить себя сделать первый шаг по направлению к ним Мы разделились — в центре стоят наши — плохие, хорошие ли, но привычные даже в своем скотстве. А там, на возвышении — непонятно кто. Вроде такие же, как и мы, готовые легко пошутить, как Альпинист, постукать мячиком, как Бычок, добродушно улыбнуться, как Куратор. Вероятно, наша заминка тянулась очень недолго — не могу сказать точно, но не больше нескольких секунд. Но, как ни странно, Бычок уловил что-то в наших лицах и бросив косой взгляд на своих, легко соскочил со сцены и пошел к наказанным, слегка враскачку, помахивая руками, как делают люди загоняя гусей в сарай. Только он не заталкивал, а наоборот выталкивал их по направлению к нам и дальше — из зала. И группка сломалась, они повернулась, и медленно побрели к выходным дверям, бросая в стороны злые и испуганные взгляды. Только Голован еще не утратил до конца нахальства, а может его поддерживал не до конца выветрившийся алкоголь и та удаль, про которую любят красиво сказать, что на виду и смерть красна. Сделав несколько шагов к выходу, он хрипло засмеялся и обернувшись выставил в направлении кураторов оттопыренный средний палец. Потом, подняв его вверх и скалясь во все стороны, с развальцей двинулся к дверям. Он прошагал так несколько метров и был уже недалеко от дверей, когда ноги его подломились и он повалился на пол. Он грохнулся, как бревно, в полный рост, без взмахов руками и попытки хоть как-то смягчить падение и заворочался на полу, что-то нечленораздельно выкрикивая. Вначале мы ничего не поняли и замерли на месте. Его приятели застыли, как и мы, потом двое торопливо наклонились и попытались помочь ему подняться. Они подхватили его с двух сторон и потянули вверх, и тут же произошло что-то непонятное — вначале один, а затем второй вдруг уронили его и опустились рядом на пол. Третий даже не дошел до них — ноги у него странно поехали в стороны, и он завалился на бок, а потом просто распластался по полу, как и остальные. Сердце сбилось и заколотилось вдвое быстрее. Ум еще буксовал, но, уже ощущая хребтом правду, бросился к ним и попытался поднять одного, потом другого и понял, что это невозможно — они совсем не держались на ногах, а глаза смотрели в одну точку, остановившись от ужаса. Страшнее всего был вид Голована — он дергался, как в припадке и что-то нечленораздельно кричал, широко раскрывая рот и разбрызгивая слюну. Лицо его за эти недолгие секунды стало красным и потным. В какой-то момент оказался рядом с ним, и он вдруг ухватился руками за мой пояс и потянул свое тело вверх. Весил он за сотню и мы чуть не упали оба, но тут подскочил сбоку Сергей, подхватил с другой стороны и мы потащили его вперед. Сзади и с боков тянули свою ношу остальные, а Бычок с сумрачным лицом шагал позади. На секунду поймал его взгляд — там не было никакого торжества или радости, только угрюмая решительность. Кто-то распахнул перед нами двери, и мы потащились вперед. Голован все больше сползал вниз, тормозя движение и цепляясь ногами и, наконец, полностью распластался на полу. Поднимать его не было уже никаких сил, и несколько шагов мы протащили его просто волоком, но тут в уши ударил какой-то странный звук. Вначале не понял, что это такое, в ушах колотили молоточки пульса, но потом дошло и, как ужаленный, обернулся назад. В широко распахнутые двери были видны лица наших, а в середине, почти возле самых дверей, стояла Наташка из второй группы и кусала кулачок, пытаясь закрыть им рот, но ничего не получалось и крик-плач ее висел над всеми нами. Мгновенно нахлынула откуда-то сила и наклонившись, резким рывком вздернул и почти поставил Голована на ноги, с другого боку его принял на плечо Сергей и мы, почти бегом, двинулись к выходу. Когда спустя секунды на миг оглянулся, увидел только спины нескольких девушек, окруживших ее. Но плач или тень его била и била в уши.