В большинстве мифов о происхождении индейцев Северной Америки говорилось, что тот или иной народ проживал на своей земле и имел право на владение ею с незапамятных времен. Ацтеки воспринимали себя иначе. Они считали себя переселенцами, пришедшими из других мест, и их права опирались на права завоевания. Они рассказывали две противоречивые истории о своем прошлом. В одной из них они были чичимеками, людьми-собаками, бывшими кочевниками и дикарями, которые пришли в долину Мексики из пустынь на севере и выжили, став жертвами более давних обитателей, претерпев страдания, требовавшие отмщения. Во второй версии мифа они были потомками бывших гегемонов-тольтеков, чья родина лежала на юге, где на протяжении столетий находились заброшенные руины их великого города Тула. Строго говоря, эти две истории противоречат друг другу, но они передают одно и то же послание: о военном происхождении, утраченном праве первородства и имперском предназначении.

Теночтитлан не смог бы даже выжить, не говоря уже о создании империи, без идеологии насилия. Он находился на высоте более семи тысяч футов над уровнем моря, на высоте, где не растут некоторые из ключевых культур, которые сформировали образ жизни жителей Мезоамерики. Здесь невозможно было выращивать хлопок, сотни тысяч тюков которого к концу XV в. Теночтитлан ежегодно потреблял для изготовления повседневной одежды и стеганых хлопчатобумажных доспехов, защищавших от вражеских клинков и наконечников стрел. Какао, которое мезоамериканцы измельчали для приготовления богатого теобромином настоя, употребляемого элитой на празднествах и ритуалах, — это равнинная культура, которая растет только в жарком климате. Теночка усеяли свое озеро "плавучими садами", тщательно созданными с помощи поднятого со дна озера ила для выращивания тыквы, кукурузы и бобов. Но даже эти повседневные продукты питания было невозможно выращивать в достаточных количествах для растущего сообщества, живущего вдоль озер. Только крупномасштабный грабеж мог решить материально-технические проблемы, связанные с обеспечением населения города продовольствием и одеждой.

По мере расширения сферы влияния ацтекской гегемонии возрастал спрос на экзотические предметы роскоши. Сотни тысяч носильщиков доставляли экзотическую дань с жарких равнин и лесов, побережий и далеких гор: перья кетцаля и шкуры ягуаров; редкие раковины из Мексиканского залива; нефрит и янтарь; каучук для игры в мяч, которая, как и европейские рыцарские турниры, была важным аристократическим обрядом; копал для благовоний; золото и медь; какао; оленьи шкуры; и то, что испанцы называли "курительными трубками, которыми туземцы освежают рот". Жизнь элиты и ритуалы, от которых зависело, чтобы город сохранял благосклонность богов, рухнули бы без регулярных поставок этих товаров. Приток дани был одновременно и силой, и слабостью Теночтитлана: силой, потому что он показывал обширную власть города; слабостью, потому что, если бы поток поставок прекратится, как это произошло вскоре после прибытия испанцев, которые помогли подвластным народам поднять восстание против империи, город бы пришел в упадок и стал голодать.

Примерно в 1492 г. такая перспектива не вырисовывалась: вероятно, это было немыслимо. Ауисотль стал верховным правителем ацтеков в 1486 г. В 1487 г., при освящении нового храма в его придворном центре в Теночтитлане, количество принесенных в жертву пленников, по достоверным оценкам, превышало двадцать тысяч. К моменту его смерти в 1502 г. в записях о дани ему приписывалось завоевание 45 общин общей площадью двести тысяч квадратных километров. Во времена правления его преемника Монтесумы II, который все еще правил Теночтитланом, когда прибыли конкистадоры, в списке значилось 44 общины, но динамика никогда не ослабевала. Армии Монтесумы курсировали туда и обратно от реки Пануко на севере, вдоль побережья Мексиканского залива, через перешеек и вплоть до Шонокоско на юге, где сейчас проходит граница Мексики и Гватемалы. Испанцы не увидели развалившуюся империю или государство, разъеденное неуверенностью в себе или с подорванныи моральным духом. Напротив, трудно представить себе более динамичную, агрессивную и уверенную в себе группу завоевателей, чем ацтеки.

Для жертв ацтеков опыт завоевания, вероятно, был скорее коротким и острым потрясением, чем продолжительной травмой. Тот факт, что многие общины неоднократно упоминались как завоеванные в сохранившихся у ацтеков свитках, в которых записано, кто должен им дань, говорит о том, что многие так называемые завоевания были карательными набегами на непокорных данников. Символ завоевания — это изображение горящего храма, предполагающее, что поражение стало источником позора для местных богов. Одной из удивительных особенностей мезоамериканской культуры до завоевания было то, что люди почитали один и тот же пантеон на всей территории, где доминировали ацтеки, и за ее пределами. Так что, возможно, поклонение общим божествам распространялось вместе с войной. Но больше ничего в культуре побежденных не изменилось.

Обычно существующие элиты оставались у власти, если платили дань. В мире ацтеков сохранились свидетельства о том, что династии, правившие в то время, когда испанцы захватили власть, вели свою генеалогию от своих героев и божественных основателей в непрерывной последовательности на протяжении многих сотен лет. Теночтитлан редко отправлял на подвластные земли своих чиновников или размещал там свои гарнизоны. В раннюю колониальную эпоху испанцы, которые усердно искали местные прецеденты для своего собственного стиля правления, пытаясь представить себя продолжателями, а не разрушителями традиций коренных народов, смогли найти только двадцать два случая, когда общины управлялись непосредственно из Теночтитлана, и большинство из них были недавними завоеваниями или приграничными городами-гарнизонами, что наводит на мысль о том, что прямое правление там, где оно имело место, было переходной, временной мерой.

Таким образом, гегемония Теночтитлана не была империей в современном понимании этого слова. В течение многих лет, когда я преподавал историю Мезоамерики студентам старших курсов, я искал нейтральное слово для описания пространства, на котором господствовали ацтеки. Я был безмерно доволен собой, когда придумал назвать это расплывчатым немецким термином Grossraum, что буквально означает "большое пространство". Но мое удовлетворение улетучилось, когда я понял, во-первых, что студенты не могут понять, что я имею в виду, и, во-вторых, что это была абсурдная уловка — заимствовать термин из культуры, не имеющей ничего общего с данным случаем. С таким же успехом мы можем назвать это тем, чем оно было на самом деле: системой сбора дани беспрецедентной сложности.

Сложность этого вопроса очевидна из списков товаров, которые содержались в документах из архивов государства теночка до завоевания. У Теночтитлана не было более важного данника, чем ближайший город, Тлателолько, который находился на соседнем острове в общем озере. Его стратегическая близость была опасна, а его лояльность была необходима. Фактически, Тлателолько был единственным союзником, который никогда не изменял Теночтитлану, а продолжал сражаться во время осады 1521 г. до самого конца, в то время как испанцы одно за другим отделяли от Теночтитлана все другие ранее союзные и подчиненные общины путем запугивания или переговоров. Учитывая исключительную важность города, Тлателолько удостоился особого внимания со стороны иллюстраторов Кодекса Мендосы. Вместо того, чтобы использовать простой символ названия для обозначения города, они посвятили много места подробному изображению знаменитых городских башен-близнецов — двойной пирамиды, которая, по общему мнению, была самой высокой в мире ацтеков и украшала центральную площадь. Они также изобразили побежденного вождя Тлателолько, которого теночка называли Микиуикстль, в отчаянии, пьяным, бросающегося вниз со ступеней храма. Еще более примечательным, чем то, как они изображали город, является перечисленная ими дань, включающая большое количество хлопка и какао, которые в Тлателолько могли выращивать не больше, чем в других частях региона. Таким образом, Тлателолько, очевидно, получал дань издалека и передавал ее в Теночтитлан.

Другие города, занимавшие привилегированное положение в имперской иерархии, взимали дань и обменивались ею аналогичным образом. Теночтитлан возглавлял систему, но не был полностью освобожден от обмена. Ежегодно в имитационных сражениях город совершал ритуальный обмен воинами для принесения их в жертву с Тласкалой, общиной, расположенной по ту сторону горного хребта к юго-востоку от Теночтитлана. Условия обмена были выгодны городу-гегемону, и Тласкала также числилась платящей дань в других формах, включая оленьи шкуры, трубки для курения табака и тростниковые рамы для переноски грузов на спины носильщиков. Но система выделяла Тласкалу как нечто особенное. Когда прибыли испанцы, тласкаланцы испытали их, приветствовали, вступили с ними в союз, использовали против своих региональных врагов и предоставили им больше людей и материалов для осады Теночтитлана, чем любая другая община.

Власть в мире ацтеков была полицентричной, неуловимой и осуществлялась через посредников. Традиционно историки представляли гегемонию инков как полную противоположность: высокоцентрализованную, систематическую и единообразную. Империализм инков действительно отличался от империализма ацтеков, но не так, как принято считать. Пьеса Питера Шаффера 1964 года "Королевская охота за солнцем", лучшая в истории инсценировка завоевания Перу, отражает эту общепринятую идею в блестящем диалоге. Под всевидящим взором верховного инки, символизирующим возможности его разведывательной службы, испанцы расспрашивают туземцев о природе империи и узнают, что ее организация всеобъемлюща, негибка и непреодолима. Население разделено не на разрозненные естественные общины, а на бюрократически созданные подразделения из ста тысяч семей. Государство контролирует все продукты питания и одежду. Каждый месяц люди собираются для выполнения сезонных работ: пахоты, сеяния, починки крыш. Обязательства перед государством доминируют на всех этапах жизни. Правитель прерывает диалог, чтобы объяснить: "От девяти до двенадцати лет дети охраняют урожай. От двенадцати до восемнадцати лет юноши пасут стада. От восемнадцати до двадцати пяти лет они становятся воинами для меня — Атауальпы Инки!"

Образ привлекательный, но обманчивый. Система инков не была централизованной. Она не была похожа на "государственный социализм", который изображен в пьесе Шаффера эпохи "холодной войны". Напротив, империя поддерживала особые отношения, разработанные с учетом каждого отдельного случая, почти с каждым из подвластных ей сообществ.

Представление о том, что власть инков силой подавила многообразие в империи, было выдумано ранними колониальными историками. Некоторые из них были священнослужителями или конкистадорами. Они преувеличивали власть инков, чтобы польстить испанцам, которые свергли ее, и святым, которые якобы помогали им в этом. Другими создателями мифа были потомки самих инков, которые возвеличивали своих предков, представляя их равными или превосходящими создателей европейских империй. Например, Гарсиласо де ла Вега, самый выдающийся писатель по этой теме в XVI в., чья книга о его предках появилась спустя восемьдесят лет после прибытия испанцев в Перу, был сыном принцессы инков. Он жил как тот, кого испанцы называли "сеньорито", воплощая джентльменские манеры, в андалузском городе Монтилья, который был достаточно маленьким и достаточно отдаленным, чтобы он мог стать самым важным местным персонажем. О его статусе можно судить по количеству крестников. Для Гарсиласо инки были римлянами Америки, чья прекрасно организованная империя демонстрировала все качества порядка, организации, военной доблести и инженерного гения, которыми восхищались его европейские современники в своих описаниях Древнего Рима.

Однако римские модели почти бесполезны для понимания того, какими были инки. Лучший способ сделать это — взглянуть на руины государств и цивилизаций, существовавших в Андах до них. С VIII по X век мегаполис Уари, расположенный на высоте девяти тысяч футов в долине Аякучо, предшествовал империи инков и в некотором смысле был ее прообразом. В центре города находились казармы, общежития и общественные кухни для воинской элиты, в то время как вокруг него собиралось около двадцати тысяч трудоспособного населения. Города-спутники вокруг долины подражали этому образцу, вероятно, потому, что они были колониями или подчиненными общинами. Судя по аналогичным свидетельствам из других мест, влияние или власть Уари простирались на сотни миль через горы и пустыни вплоть до Наски. Зона Уари пересекалась с родной долиной инков Куско, и память об их достижениях оставалась сильной.

В глубине материка, выше в горах, в районе, который стал целью империализма инков, недалеко от озера Титикака находятся руины города Тиауанако, с впечатляющим множеством возвышающихся храмов, внутренних дворов, триумфальных ворот, устрашающих рельефов, разрушенных монолитов и грозных укреплений. Раскинувшееся на сорока акрах, на большей высоте, чем Лхаса в Тибете, — двенадцать тысяч футов над уровнем моря, — это было настоящее царство Облачной кукушки. Здесь выращивали картофель. Ни один другой продукт питания не рос так близко к линии снегов. Для выращивания клубней местные жители строили платформы из булыжника, укладывая картофель в верхний слой почвы из глины и ила. Для обеспечения орошения и защиты от резких перепадов температуры они прорыли каналы от озера Титикака. Картофельные поля простирались на девять миль от берега озера и могли давать тридцать тысяч тонн урожая в год. Государство складировало огромные объемы урожая и перерабатывало его в чуньу — непривлекательный с гастрономической точки зрения, но жизненно важный продукт, который получают путем сублимационной сушки картофеля в благоприятном климате высоких Анд. Тиауанако, очевидно, был имперским предприятием. Чтобы дополнить рацион картофеля и обезопасить себя от фитофтороза, жителям пришлось осваивать поля ниже на горных склонах, где они могли выращивать киноа и то, что современные американцы называют кукурузой, то есть маис.

Инки действовали во многом так же, как и их предшественники в Уари и Тиауанако, только в гораздо большем масштабе, на всей территории культуры, которую они называли Тауантинсуйю, "землей четырех частей света", которая включала Анды и склоны гор до самого побережья с одной стороны, и лесов Амазонии, с другой. Они практиковали экологический империализм, интродуцируя продукты в зоны с разными климатическими условиями и иногда перемещая целые общины на сотни миль, чтобы приспособить предложение рабочей силы к потребностям империи.

Большая часть населения в империи инков проживала на высотах, слишком высоких для выращивания кукурузы, но пристрастие инков к этой культуре граничило с одержимостью. Они систематически переселяли население в долины, наиболее подходящие для выращивания кукурузы. Они хранили ее на складах, расположенных выше зоны выращивания, где ей можно было кормить армии, паломников и королевские процессии, а также варить из нее кукурузное пиво для ритуальных целей. Они занимались тем, что мы теперь называем наукой, спонсируемой государством, разрабатывая новые сорта, адаптированные для получения высоких урожаев 7. Кукуруза не обязательно была лучшей культурой ни с экологической, ни с питательной точки зрения. Инки предпочитали ее не только по утилитарным соображениям: она была для них священной, так же как пшеница для обряда евхаристии священна для христиан, возможно, в том смысле, в котором обычные продукты питания Анд, такие как картофель и батат, не могли быть таковыми, поскольку были слишком привычны.